​​​​​​Андрей Алексеевич Шустиков (12 августа 1859, дер. Хмелевская, Вологодская губерния — 1927, там же) — краевед, этнограф, член Российского императорского географического общества, много путешествовал по Вологодской губернии, посетив Кирилловский, Кадниковский, Вельский и другие уезды. В результате ему удалось собрать множество песен, частушек, пословиц, а также старинных бытовых предметов и одежды. Написал 42 работы, ставшие в наше время уникальным источником о жизни русского севера конца 19 века.

В 1894 году побывал в Тавреньгской волости Вельского уезда Вологодской губернии, результатом его путешествия стал этнографический очерк, опубликованный в журнале «Живая старина», котрый издавался с 1890 по 1916 годы Этнографическим отделением Императорского русского географического общества в Санкт-Петербурге.

 

А. А. Шустиков

Тавреньга Вельского уезда

Этнографический очерк[1]

 

      В виде предисловия к собранным мною этнографическим материалам, ниже помещаемым, считаю не лишним сказать несколько слов о своих поездках по Вельскому уезду Вологодской губернии, о своих впечатлениях и приключениях.

     Задумавши исследовать один из самых глухих уголков севера России, каким является описываемая местность «Тавреньга», я первую поездку туда сделал в январе 1894 года и проехал туда по зимнему пути из Кадниковского уезда самым кратчайшим путем, через дер. Заозерье Нижеслободской волости в дер. Зеленую, уже Вельского уезда. Из Заозерья до Зеленой волок считается 25 верст, но в действительности, надо полагать, он гораздо длиннее, ибо дорога идет только до р. Пигомы - 7 верст - более или менее прямо, держится одного направления на север, но затем становится очень поворотистою и в данном случае как нельзя более уместна народная поговорка о расстояниях: «баба меряла клюкой да махнула рукой». Да дороги в буквальном смысле слова и нет, а есть только небольшая и очень извилистая тропка («што заяц выклюксал», - по замечанию моего ямщика), по которой летом с трудом проходят, а зимою еще с большим трудом проезжают в возможно узких санях, да и то «ступью», т. е. шагом и с топором в руках, так как ежечасно приходится выходить из саней и прорубать или очищать себе дальнейший путь. Надо сказать, что тропка эта идет густым, дремучим лесом, где еще «из веков топор не бывал», кроме чистки дороги; и толстым слоем снега лес этот гнет к земле и ломит, ломит также его и ветром, отчего на дороге постоянно находится валежник, через который если может лошадь перескочить, то ладно, а в противном случае ямщик выходит и, перерубивши валежник, сбрасывает с дороги, и мы опять двигаемся до следующего препятствия и т. д. Если же валежника в одном месте очень много и расчистить путь трудно, то объезжают его стороной, срубая лес там, где сани не проходят меж деревьями. Вот почему дорожка эта и является очень извилистою, вечно меняется в своем направлении. Ехали мы волок этот часов семь или восемь, не меньше, и, принимая во внимание наши остановки, думается, он не менее 35 верст, а никак не 25.

    Деревня Зеленая, куда мы приехали, заключает в себе до 40 домов старинной архитектуры: окна небольшие, с наличниками разного рисунка; это так называемые «передки», где живут только весною и летом. Возле передков, где-либо сбоку ютятся маленькие избенки «зимовки», где только по зимам живут, как показывает и само название их.

     Переменивши здесь лошадь, я поехал далее, в с. Пономаревское, где, собственно говоря, сосредоточена вся администрация местности: волостное правление, земское училище, квартиры окружного надзирателя, фельдшера и урядника; затем большая каменная церковь, дома причта и лавки торговцев. По приезде сюда мне прежде всего захотелось узнать: сколько всех жителей в данной местности? Для этого захожу в волостное правление и лично прошу старшину сказать мне об этом, но он порылся, порылся в каких-то книгах и, наконец, объявил мне, что не знает без писаря, а писарь обедает. Делать нечего, жду писаря, но по прошествии нескольких часов, не добившись толку, ухожу к одному местному торговцу и прошу его добыть мне эти сведения через свое знакомство с писарем, на что торговец согласился и действительно исполнил мою просьбу, при этом сказал, что не дали мне сведений из боязни. «Для чего, - говорят, - это ему понадобилось? Худа бы не было нам от начальства?» ...

    Из с. Пономаревского я поехал в дер. Давыдовскую (Хмельники, по-местному), по направлению к Ширыханову, каковой приход являлся моим конечным пунктом исследования. Дорога в Давыдовскую идет верст шесть бором, возле р. Вель, а затем всё остальное расстояние до станции (я ехал по земским станциям, так как вольные подводы здесь трудно найти) дорога проложена рекою, по льду. Из Давыдовской поехали прямо в д. Николаевскую - в Верхней Подюге, хотя «проселок» идет на Нижнюю Подюгу; так, прямо, лишь зимою проезжают, сокращая путь к Ширыханову. Здесь опять пришлось ехать волоком 20 верст и также все густым, дремучим лесом, и тоже, что и в деревню Зеленую, с топором в руках и поминутно расчищать путь; кроме того выпрягали дважды лошадь в пути и вываливали из саней насыпавшийся с деревьев снег, которого, бывало, навалит полные сани несмотря на то, что дугу впрягли такую низкую, что она буквально лежала на хомуте.

    Деревня Велико-Николаевская (или попросту Николаевская) расположена на берегу реки Подюги и имеет 36 домов. Река Подюга, как я впоследствии убедился, протекла между громаднейших гор, ровных мест почти не встречается. Говорят, что полоса этих гор идет с самого Уральского хребта, но насколько это правдоподобно - решить не берусь. Течение р. Подюга имеет очень быстрое, местами есть и пороги; на устье ее водится семга. В прежнее время, рассказывают местные жители, семги водилось очень много, и поднималась она Подюгою далеко от устья, но в последнее время выстроены две мельницы, через плотины которых рыба и не может перебраться, так что семга мечет икру теперь лишь в устье реки. Говор жителей в Верхней Подюге близок к важскому, тоже, как и там, несколько нараспев.

   Пособравши кое-что из материалов, я двинулся дальше, к Ширыханову, куда дорога идет тоже громадными, густыми лесами, о величине которых можно судить по тому, что при вырубке леса случается, что из одного дерева вырубают по три бревна, длиною 10 аршин, толщиною и последнее 8 вершков в диаметре, да и то в верхнем отрубе. Рассказывают, что князь Вяземский, Управляющий Уделами, при посещении этой местности взял несколько отрубков одного дерева, из которых был один в 22 вершка в диаметре! Да и поверить этому можно, принимая во внимание, что возле самой дороги стоят такие гигантские деревья, что видеть, их вершины можно не иначе, как загнувши голову чуть не на спину ...

    На пути этом - к Ширыханову - есть деревня Вельцы, расположенная на берегу той же р. Подюги и имеющая до 60 домов. Это в зимнее время, а летом в деревню не заезжают, проселок идет мимо ее. Замечательно, что р. Подюга здесь до того извилиста, что с Верхней Подюги в Ширыханово приходится переезжать через нее до пяти раз, как впоследствии оказалось.

    Не доезжая немного до первой деревни Ширыханова (Хмелеванской), сделалась страшная пурга и намело снегу выше изгородей, так что мы с большим трудом попали в деревню, где и остановился я на «обувателской» станции. Станция эта здесь содержится лишь для того, чтобы вывести обратно того, кого занесет сюда капризная судьба, ибо дальше как до местной деревни Ярцева и дороги нет; недаром и сложилась в народе такая поговорка: «Кто в Ярцеве побывав, тот вецной муки миновав». Правда, есть тропка на Мехреньгу Олонецкой губ., по которой в летнее время знатоки пути пробираются туда пешком, а зимою иногда и на лошади, но то знатоки, а так, не зная местности, пуститься в этот путь рискованно: легко можно сбиться с тропки ... По словам знатоков, волок этот, т. е. от деревни Ярцева до ближайшей деревни Олонецкой губ., 40 верст, а «може и боле, кто ево знает», дополняют они. Посреди волоку будто бы устроена истопка (небольшая лесная избушка), в которой путники отдыхают, предварительно выкопав ее из-под снега, если случится быть зимою. Я хотел было рискнуть - съездить в Мехреньгу, но заболел и должен был вернуться обратно ...

    Другую же поездку туда я сделал уже осенью, в сентябре и октябре месяцах того же года, и пришлось, попадать в эту местность тогда с другого места, а именно через Ембскую волость Кадниковского уезда в Чушевицко-Покровскую Вельского уезда и затем через Морозовскую в Тавреньгу. От крайней деревни Кадниковского уезда - Исаковской - до местности, называемой «Монастырек» (где, действительно, прежде) был монастырь Верхопежемский), Вельского уезда, волок считается 18 верст и дорога до того убийственная, что нет никакой возможности усидеть в тарантасе (то колодина, то яма на каждом шагу), и нам весь волок пришлось идти пешком, да и на беду случилось это темной ночью, отчего то и дело падали и спотыкались, а когда приехали в первую деревню Монастырька, то оказались оба с ямщиком и в грязи, и в воде - «нитки сухой», что называется, не было на нас. Ночевавши в деревне, поутру я отправился к местному священнику, который любезно принял меня и даже показывал мне церковные древности.

   Верхопежемский монастырь (теперь приходская церковь) заключает в себе две деревянные церкви: холодную - для летней службы, и тёплую, т. е. с печкою[2] - для зимней. Обе церкви, как и колокольня, стоят отдельно и расположены на берегу реки Пежмы и обнесены оградою. В одной из церквей меня поразила живопись на иконах - такой живописи я никогда и нигде не видал, так она древня и не похожа на современную. Будь я фотограф, непременно снял бы копии с икон, что имело бы ценность для Императорского Археологического Общества. Кроме живописи, надо сказать, есть и другие предметы, редкостные и важные для археологии, напр., вериги строителей монастыря, церковные сосуды и т. п.

    Из Монастырька я отправился в Олюшино, дорога куда тоже грязная, но одно хорошо - нет колоднику и ям, а потому не тряско ехать. В Олюшине остановился на земской станции, у сыновей бывшего председателя управы, и по обстановке дома видно, что некогда хорошо жилось здесь. Собственно Олюшино – приход Морозовской волости, состоящий из четырех деревень: Дор, Бутышкино, Середняя (где я остановился) и Слудная. Возле последней деревни находятся две церкви, одна каменная, другая деревянная, церкви очень небольшие. Был я у обедни. Служба происходила в деревянной церкви, где молящихся оказалось человек 10-12 только, и то почти одни старушки. Внутреннее устройство и украшение церкви очень бедно, начиная с запылившегося потолка, который к тому же не выше четырех аршин от полу и кончая иконостасом. Священник же высокого роста и казался еще выше в маленьком алтаре и, должно быть, очень уж поусердствовал насчет фимиама, а потому дым от ладана до того был густ, что и самого-то священника еле было видно ... Помолившись Богу, я отправился в Лыцно-Боровскую деревню, уже Тавренгской волости, куда опять пришлось ехать 22 версты - все лесами; и дорога, по уверению ямщика, была так грязна, что иначе как на «тройке» и не проехать. Делать нечего, пришлось взять тройку лошадей, хотя и на паре вполне можно бы проехать. На половине волока есть так называемый «разбойный лог», где, судя по преданию, прежде жили разбойники, в числе 40 человек. Пытался было я найти следы их жилищ, но безуспешно – время все стерло.

   Приехавши в Лыцно-Боровскую, я застаю там целую массу пьяных мужиков, баб и разряженных в кумачные кофты, пестрые сарафаны девиц, с песнями расхаживающих по деревне. Оказалось, что в тот день в деревне был «пивной» праздник, деревня же, т. е. жители ее, были зажиточные крестьяне и пива наварили целое море, которое и требует, понятно, не единичных усилий его обсушить. Здесь каждый крестьянин сварит на пиво ржи 10-15 пудов и кроме того покупает еще от четверти до 1 ведра водки; все эти напитки и истребляются населением окрестных деревень. Девицы на такие праздники приходят, большею частью для того, чтобы себя показать и женихов посмотреть, хоть не прочь иногда и «пригубить» какого-нибудь из упомянутых напитков, лишь при условии, чтобы никто, кроме товарок, этого не видал. К такому празднику варится пиво каждым домохозяином, хотя у него и не хватало бы хлеба для своего продовольствия, не варить же пива – значит не уважать праздника, грешить против того святого, день которого чтут. Таковы понятия у населения, такова сила обычая, стариками установленного!

    Празднование пивом или суслом какого-нибудь дня бывает не только в честь того святого, но и в ознаменование какого-нибудь выдающегося в жизни народа события: мора людей или скота, чудесного избавления от пожара, градобития и т. п. Такие праздники называются здесь или «мольбой» или «обещанным».

    Приехавши в с. Пономаревское, я на этот раз остановился в волостном правлении, дабы скорее получить кое-какие статистические сведения, и непосредственно самому, а не через другое лицо, что мне на этот раз и удалось, благодаря удостоверительным бумагам о цели посещения мною этой местности. Но, к слову сказать, никакого содействия мне местные власти не оказывали, да я и не настаивал на этом и был благодарен им за то хотя, что не препятствовали в собирании сведений по этнографии края.

   Пособравши кое-что и сходивши в дер. Якушевскую для осмотра «городка», решил было ехать далее, но опять вследствие худого питания заболел, и пришлось остаться и ждать приезда фельдшера, который уехал куда-то верст за сто. К счастью моему, через два дня приехал в Пономаревское доктор из Вельска и привез с собою небольшую аптечку-сундучок с медикаментами и помог мне. 1 октября, помнится, я выехал в Хмельники, хотя доктор и запрещал еще выезжать, рано-де, да и дорога в Ширыханово по слухам была ужасна. К тому же, по уверению ямщика, около Ширыханова и Подюги медведей так много, что ночью «волоками» положительно нельзя ездить, да и днем «опасно» ... Кое-как доплелся-таки и до Хмельников и остановился ночевать опять в д. Давыдовской. Говорю «кое-как» потому, что эту станцию я ехал чуть ли не 10 часов, так как на пути сломалась ось у тарантаса, и пришлось переменить лошадей в дер. Пуминове, где пока искали их да пока смазывали телегу (тарантаса не оказалось в деревне), времени прошло немало. Переночевавши в Давыдовской, наутро я двинулся в Нижнюю Подюгу, спеша по летней дороге осмотреть местность по р. Подюге, дабы курганы и городища, о существовании которых я знал по рассказам жителей, не покрылись снегом. Дорога в Нижнюю Подюгу идет все сосновыми борами и мимо Хмельницкой церкви, которая расположена на берегу р. Вель, на довольно красивой горе. От церкви волок 16 верст, посреди которого есть громадная гора, называемая «волоковая», спуск с коей тянется на полверсты, хотя и отлого. Лес около дороги исключительно сосновый, красивый, особенно выдаётся красотою сосновый же бор перед самою Подюгою: лес громадных размеров, и совершенно гладкие деревья, ветки раскинулись лишь на вершине, что у пальмы; одним словом, как настоящий парк, тщательно оберегаемый и подчищаемый, хотя ни о какой подчистке здесь не могло быть и речи.

     Деревня Дьяковская, где я остановился, расположена на берегу р. Подюги, в котловине. Почти рядом с этой деревней есть еще другая деревушка, против которой на другом берегу реки – местная приходская церковь, а затем все вокруг громаднейшие горы, покрытые вековым сосновым лесом. Местность эта чрезвычайно красивая и здоровая; невольно подумаешь: «Вот бы где лечиться нашей интеллигенции от грудных и нервных болезней» ... Такую живописную местность трудно и встретить, особенно у нас на севере: куда ни взглянешь - картины так и просятся на полотно! Замечательно, что горы эти все имеют форму сахарной головы, вверху несколько усеченной, и между горами есть весьма узкие и глубокие ущелья, точно на Кавказе, внизу же неизбежно журчит горный ручеек, и грунт земли твердый, каменистый; на таких ручейках есть и меленки. Ни населённых мест, ни болот на полтора десятка верст в окрест Нижней Подюги нет; недаром и крестьяне «хвастают» своим здоровьем: «Мы не знаем болести, разе што ушибешь, ну, заболит то место» ... Жаль, если Удельное ведомство вырубит эти леса; тогда горы потеряют всю свою живописность, да и воздух будет уже не тот, не так здоров, как теперь. Записавши и здесь кое-что из материалов и заказав сделать местному столяру модели хозяйственных построек и домашней утвари, отправился далее, в Верхнюю Подюгу. Дорога отсюда до деревни

Николаевской идет все возле реки Подюги, и на пути тоже ни одной деревни нет; горы же на всем протяжении волока одна другой громаднее, из которых есть даже такие, что с возом на лошади одному человеку ни спуститься, ни подняться почти невозможно, до того круты и высоки. В этом случае крестьяне прибегают к следующему способу: во-первых, едут этим волоком всегда артелями, если возы грузны, во-вторых, доехавши до такой горы, выпрягают лошадей и возы спускают на руках. т. е. поддерживают сани или телегу руками и тормозя ход экипажа каким-нибудь колом; спустивши таким манером возы, ведут и лошадей туда же. Точно так же и поднимаются сообща, подпрягая к каждому возу несколько лошадей. О дороге уже нечего и говорить, понятно, что она и зимою и летом очень плоха на таких неровностях. Приехавши в Николаевскую, по пути осмотрел городище. Сразу же нашлись и рассказчики, и я весь день и вечер тот занимался записыванием сказок. Однако долго жить здесь нельзя было, так как кроме молока и грибов никакой пищи не оказалось в Николаевской, да и это бы еще ничего, если б можно было достать чистого ржаного хлеба, но его не было. В этот год по всей Верхней Подюге был неурожай ржи, и население питалось овсяным или наполовину с мякиною хлебом ... Смотрел здесь и древности церковные, из которых особо примечательными являются деревянные венцы, найденные священником в церковной кладовой.

    Из Николаевской я отправился опять в злополучное Ширыханово. Дорога до Хмелеванской летом идет все лесами, минуя д. Вельцы, и до того колодиста, так сказать, что большею частью пришлось весь волок - 27 верст – идти пешком, нередко по колени вязнуть в грязи. Но как бы то ни было, все же, хотя и с большим трудом, добрался наконец опять до Ширыханова и на этот раз уже до крайних деревень, где далее начинается уже Олонецкая губерния, попасть куда в октябре нечего было и думать.

   Подъезжая к деревне Ржиново (Русиново – Ред.), я был страшно поражен бедностью постройки: вместо домов какие-то келейки или истопки (лесные избушки), полуразвалившиеся к тому же; вход в эти строения устроен по каким-то жердям вместо крыльца; вместо стекол в крошечных рамках торчат бычачьи пузыри и т. п. Такой бедной, такой грязной деревеньки у нас на Севере при таком обилии лесов трудно найти, да подай, Господи, никогда не увидать подобной - ужасно тяжело видеть такую нищету ...

    Когда мне говорили в с. Пономаревском, что в Шинрыханове сушат хлеб на печке, а молотят его на полу своей хижины, а мелют в ступах и тоже в избе, ибо ни гумен, ни мельницы завести, т. е. устроить не в состоянии, то все это я принял тогда за шутку, но теперь, поглядевши на житье-бытье ширыхановцев, приходится отчасти поверить и этому. Остановиться в Русинове не у кого было, и мне поневоле пришлось ехать к местному священнику на квартиру. Но и священнический дом мало чем отличался от крестьянского, разве только тем, что в избе было почище подметено, да самовар имелся, во всем же остальном - та же крестьянская изба. Есть тут и церковно-приходская школа, которая помещается в церковной сторожке, небольшой тоже келейке. Напившись чаю у священника, я хотел было сразу же приняться за дело, но все мои старания найти рассказчика оказались тщетны. Здесь, можно сказать, настоящие дикари и так, по их выражению, «натыканы» местным начальством, что в каждом приезжем видят чиновника и притом непременно злого, от которого надо идти прочь, в лес куда-либо ... Мне никто не хочет верить, чтобы я интересовался их сказками или песнями, и втихомолку говорят про меня, что это «тайная полиция», а потому никого и нипочем не могу созвать к себе. Мой ямщик Боровиков звал было мимо шедшую старушку в дом священника, но оказалось, что весть о моем приезде дошла и до ее слуха, и она была так запугана мужиками своей деревни, что наотрез отказалась зайти в дом, а между тем, старушка эта ходит «причётницей» по свадьбам и, следовательно, весь свадебный обряд и колдовство знает отлично и для меня была бы полезна. Вот, подумаешь, при таких условиях и работай. А сказочник Ефим из д. Горы тот ещё лучше оказался: сначала сказался больным, а потом, когда я подъехал к нему и послал ямщика узнать: не расскажет ли чего-либо, то он чуть не «отдул» его, закричал, чтобы и близко к дому не подходили ... Что, думаю, за чертовщина такая, за что так озлились на меня ширыхановцы? Почему они принимают меня за агента тайной полиции и причем тут полиция? Спрашиваю ямщика, который и разъяснил. Дело, оказывается, в том, что незадолго до моего приезда крестьяне обокрали общественный магазин, весь запасной хлеб вытаскали, о чем и велось следствие, но виновных в этом заглушье нескоро сыщешь: ширыхановцы ни за что один другого не выдают, живут «всем миром». Вот почему они и приняли меня за агента полиции. Да на что лучше: и жена священника - «попадья» - тоже считала меня за сыщика, как впоследствии узнал я. Послал раз за старостою, думая, что тот найдет мне какого-нибудь рассказчика, но сказали: «Дома нет», - что равносильно тому, что «спрятался-де». Черт знает, что это такое, выругался я про себя, из-за такой ерунды да хоть бросай всё дело, а муки-то сколько принял, ехавши сюда! Но мало помалу взгляд на меня со стороны населения поизменился, и какой-то Терёха пришел ко мне и порассказал кое-что, а за ним и другие ...

    Однако здоровье мое в Ширыханове опять порасстроилось вследствие дурного питания, да и простудился ещё к тому же, промочивши ноги, и надо было выбираться поскорее из этой глуши, медицинской помощи ждать здесь нечего: одна надежда на Бога. Делать нечего, собрался в обратный путь, но в Хмелеванской ещё пришлось остановиться на два дня, во-первых, потому, что материалов оказалось много, да и свадьба случилась тут, которую мне хотелось лично видеть, во-вторых, я не мог идти пешком, будучи болен, а в тарантасе нет возможности высидеть такой волок в 27 верст и то колодистою дорогою. Решил ждать снегу и по санному пути уже ехать. К счастью моему, через день или два действительно выпала глубокая пороша снегу, и я немедленно отправился на Подюгу и далее в Хмельники, дабы выбраться по пороше домой, опасаясь, чтобы не растаяла, и не застрять бы в Ширыханове надолго.

   Но делаю небольшое отступление, чтобы сказать несколько слов о степени богатства того края. В Хмелеванской мне нужно было рассчитаться за квартиру и подводы, а денег мельче 10-рублевой бумажки не было, которую никто не мог во всей деревне разменять. Боровиков, содержатель станции, говорит, что и во всей волости (приходе) не найти здесь десяти рублей, а «вот в Подюге там уж разменяют, потому народ там богаце нашево» ... Каково же было его удивление, когда он три деревни обошел с этой бумажкой и никто не мог разменять. Нашелся было один крестьянин и похвастался, что разменяю-де, но придя домой, посчитал, посчитал свои деньги - не хватает трех рублей к десятку да и баста! Спасибо местному священнику, тот уже разменял, а то хоть плачь и с деньгами, да и у священника; острят подюжане, нашлась такая сумма потому, что недавно ещё поступил сюда на место, не успел еще обнищать.

   Но вот опять я в Хмельниках, где, прежде всего, отправился в местную часовню, в которой по слухам хранились такие древности, как холщовые ризы, и мне хотелось посмотреть их. Часовня эта, как и многие другие, никогда не запирается, хотя скопляется тут иногда порядочно и денег, но народ наш северный настолько нравствен и богобоязнен, что о краже чего-либо из часовни не может быть и речи. Холщовых риз, однако, я не видел в часовне, они будто бы взяты в местную церковь; иконы в часовне действительно есть древние, да еще восковой подсвечник, вот и все, что я видел достопримечательного тут. Выйдя из часовни, ходил в поле и осмотрел там курганы, называемые здесь «пупки». Затем послал за двумя охотниками - «Блинником» и «Лискичем» по прозвищам. Но ни тот, ни другой по первому зову не явились, хотя я обещал заплатить им поденщину. Содержатель станции говорит, что боятся придти ко мне, так как «понаслышали», что я буду их спрашивать о заговорах и о прочем, а сказать опасятся, как бы худа не вышло. Посылаю вторично за Лискичем и самого содержателя станции, которому и удалось уговорить его придти ко мне, таким образом и пошло дело на лад.

   Во всей этой местности народ до того скрытен и забит, что с большим трудом иногда добьёшься того хотя, чтобы сказали названия живых урочищ. Если бы не содержатели станций, которые более или менее уже «пообтерлись», по их собственному выражению, то ничего бы не собрать из этнографических материалов.

    Пособравши кое-что в Хмельниках, я отправился в Пономаревское и по дороге туда заезжал в деревню Першенскую, где у одного крестьянина хранился чудской топорик, коковой и приобретен мною. В с. Пономаревском я опять жил несколько дней, но затем поспешил уже вернуться домой, так как здоровье, мое не в шутку стало очень плохо. Приехал домой около 20 октября совершенно разбитый и усталый, так что две недели хворал после этой поездки.

    Представляя теперь свой слабый труд на суд читающей публики, льщу себя надеждою, что гг. ученые этнографы не осудят меня строго за все те промахи, неточности и за топорность, так сказать, изложения, принимая во внимание, что собирал я эти материалы поспешно в силу необходимости, будучи больным да и полуголодным ...

 

ТАВРЕНЬГА

 

Тавреньга, собственно говоря, одна из волостей Вельского уезда Вологодской губернии. В географическом отношении она занимает юго-восточную часть этого уезда и с одной стороны граничит с местностью, известною под именем «Троичины» Кадниковского уезда, а с другой – с Каргопольским уездом Олонецкой губ и, наконец, с остальными волостями Вельского уезда.

Тавреньга раскинута на протяжении 130-140 верст, так напр., от крайней деревни с юго-запада (Заболото) до крайней деревни этой волости с северо-востока (Ерцево [Ярцево — Ред]) cчитают, так называемой «просёлочной» дорогою 130 верст, не говоря о границах земельного владения с той и с другой стороны. В прежнее время, до учреждения волостей, когда были ещё вместо их «приказы», Тавреньга была еще обширнее: к ней причислена была ещё целая местность, составляющая в настоящее время Есютинскую, Морозовскую и Пежемскую волости Вельского же уезда.

Нечего говорить о том, что климат в данной местности, как и во всей Вологодской губернии, очень суровый, что, думается, каждому известно. Во всяком случае скажем, что 30-40 градусов мороза здесь явление обычное по зимам. Розлив рек бывает в первых числах мая, но это далеко еще не весна… Тёплая погода иногда начинается лить с 1 июня.

Теперь обратимся к старине.

Население Тавренгской волости состоит из 2474 рев. душ, а наличных, по сведениям местного волостного правления, считается 6662 чел., в том числе мужчин 3275 чел.„ женщин 3387 чел. Дворов в волости 1076. Сельских обществ шесть, а именно: Тавренгское, Завельское, Хмельницкое, Верхне-Подюжское, Нижне-Подюжское и Ширыхановское. Число селений 53, которые распределяются по обществам так: в Тавренгском обществе — 16 селений, в Завельском — 14, в Хмельницком — 10, в Верхне- Подюжском — 5, в Нижне-Подюжском — 3, в Ширыханове — 5.

Церквей с постоянною службою (приходских) 5, из которых 2 каменные, а остальные 3 деревянные. Одна из деревянных церквей — Покровско-Ширыхановская — считается народом за самую древнюю церковь во всем уезде, но это подлежит сомнению. Кроме того есть еще, так сказать, временные церкви, где служба бывает лишь в известные дни года, раза 3-4 в год. Такая церковь, напр., есть в Верхне-Подюжском приходе при дер. Вельцевской; устроена она во имя явленной иконы св. Николая Чудотворца; служба бывает в ней 4 раза в год. Церковь эта довольно большого размера и построена уже очень давно, но, к сожалению, год основания ее, как и многих других церквей на Севере России, обыкновенно не известен. Рассказывают, что было делаемо несколько попыток сделать эту церковь приходскою, и однажды ходатайство крестьян дер. Вельцевской было уже близко к удовлетворению: отведена была и земля в надел будущему причту, а крестьяне построили уже и дома для священно-церковнослужителей, но вскоре после того вышло распоряжение правительства о сокращение причтов, и посему открытие вновь прихода здесь не разрешено.

Такая же с временною службою церковь есть и в дер. Зеленой и тоже в честь явленной иконы. Об явлениях той и другой из этих икон будет сказано нами в отделе преданий.

   О начале заселения данной местности никаких письменных актов не имеется, а равно не имеется и устных преданий, более или менее верных. Говорят про ту или другую деревню, что сначала поселилось в ней столько-то человек, или: «Старики наши запомнят, что в N было только три дома, а ноне вот уж 30», - и только. Но когда случилось поселение и по какому случаю и кто именно впервые поселился - предание в большинстве случаев умалчивает. Но, между прочим, мы должны оговориться здесь, что между преданиями есть и такие, что встречаются в разных деревнях и по сходству между собою являются как бы признаками правды. Так, напр., в дер. Зеленой рассказывали, что в очень древние времена сослано было в Тавреньгу из г. Белозерска Новгородской губ. три человека, которые и были первыми колонизаторами данной местности. Другое предание, записанное в с. Пономарёвском, говорит об этом так: в древнее время приехали из Белозерска в Тавреньгу три князя управлять Чудью и всем народом, ранее их поселившимся здесь. По приезде своем князья эти засели: один, по фамилии Шестаков, в шести верстах от нынешней деревни Зеленой, отчего и до сих пор то место, где он будто бы жил, зовется «шестаковым пенником», и заметны следы пашни, хотя на нем вырос уже громадных размеров лес. Другой из этих князей, по фамилии Стогов, поселился близ местности Олюшина Морозовской волости, составлявшей тогда, как уже сказано, в административном отношении одну единицу с Тавреньгой, если в то время существовала здесь какая-либо администрация. Третий из них, Распопа, поселился около с. Пономаревского.

   Шестакова считают основателем деревни Зеленой, впоследствии, когда умер Шестаков, переселившейся на теперешнее место.

   У всех трех из этих поселенцев, которых народ почему-то называет князьями, были обширные владения, в смысле захвата земли, что уже видно по одному тому, что чуть не по всей местности встречаются живые урочища, их именем, т. е. фамилиею названные и удержавшие свое название до наших дней. Что за люди были эти поселенцы и что их понудило покинуть Белозерск и поселиться здесь - предание умалчивает. Но что это были не первые колонизаторы данной местности, в том нет никакого сомнения, судя по преданиям и находкам. Мы склоняемся к тому, что аборигенами Тавреньги был народ, известный по имени Чуди, и лишь впоследствии русские поселились здесь, отчасти вытеснили их далее на север, как говорится здесь, «в Корелу», отчасти же слились, так сказать, с ними. К этому убеждению нас приводят, во-первых, многочисленные предания о пребывании здесь Чуди, во-вторых, и самые названия живых урочищ, каковые названия не русского происхождения, начиная с самого названия местности «Тавреньга», далее речки: Кырычинга, Кварзанга, Шенчуга, Сивзеньга и т.д. Жители дер. Прилук Завельского общества до сих пор называются здесь «Чудями», потомками прежней  Чуди. Да судя по наружности, а равно и по образу жизни их, резко отличающемуся от жителей прочих деревень, пожалуй, и поверить этому можно. Достаточно сказать, что они до сих пор занимаются земледелием, как говорится, «так себе», «на еду», т. е. для своего пропитания только, предпочитая ему охоту, которою занимаются с любовью и положительно все мужчины от мала до велика, но что всего характернее - охотою на пушного зверя (в особенности на медведя), охоту же за дичью - на рябчиков и тетеревей - считают невыгодною и унизительною для себя. Между тем, как это мы увидим ниже, жители всех остальных деревень данной местности занимаются исключительно земледелием, «около землицы промышляют».

   Обратившись к описанию наружности как прилучан, так и остальных жителей Тавреньги (исключая Ширыханова, где опять своеобразный тип жителей), мы еще большую разницу заметим между ними. Начать с того, что прилучанин роста высокого, а житель других деревень – среднего, даже, пожалуй, несколько ниже среднего. Голова у прилучанина большая, несколько сплюснутая со лба к затылку, у прочих же голова среднего размера, круглая и с прямым лбом. Глаза у прилучан открытые, большие, серо-зеленого, так сказать, цвета, тогда как у прочих в большинстве случаев карие, и хотя встречаются серые, но с голубым отливом. Волосы у прилучан темные, у прочих - русые, даже несколько рыжеватые. Бороду носят прилучане узкую и длинную, но волосы на ней редкие, у прочих же борода широкая и густая. Нос у прилучанина большой, несколько клювом, у прочих - умеренный и прямой или вздёрнутый кверху, куронос. Верхняя челюсть у прилучанина резко выдается вперед.

    Отличительными признаками того и другого типа можно отметить еще то, что у прилучан слишком длинны ноги сравнительно с туловищем, а у прочих наоборот: несоразмерно длинно туловище, в особенности живот, отчего все вообще «таврежана» носят кличку в других местах уезда «брюханы» и «векшееды». Еще можно упомянуть о некотором различии в держании себя при разговоре прилучанина и таврежанина: таврежанин говорит спокойно, даже лениво, прилучанин же при разговоре ежеминутно жестикулирует, размахивая руками. Признаками красоты женщин считается как у тех, так и у других белизна лица, дородство и русые волосы. Последние воспеваются в многочисленных песнях и причётах, напр., «росщешико, батюшко, русое волосьицё!.. », а иногда и прямо говорится «жовтое», но ни в каком случае не черное.

   Тип же ширыхановцев, вообще, как женщин, так и мужчин, красивый. Они в большинстве случаев высокого роста, с правильными чертами лица, черноглазые, но только с явной печатью недоедания на лице. Особо выдающейся какой-либо части тела не заметно. Их можно сравнить с новгородцами, но как бы оцыганившимися, если позволительно так выразиться. Говор их - смесь важского с олонецким: говорят они нараспев, как и ваганы, «цёкают» так же, как олоненцы ...

 

Средства к жизни населения.

 

 Прежде чем приступить к описанию средств к жизни местного населения, считаем нужным сказать здесь несколько слов о землевладении в данной местности.

Все позанадельные земли (исключая Ширыхановского общества, где жители — бывшие государственные крестьяне), принадлежат здесь Удельному ведомству; частного землевладения в местности, как, впрочем, и во всем Вельском уезде, почти нет, если не считать той горсти частных владельцев, купивших от Удельного же ведомства так называемые «полевые круги», заключающиеся в нескольких десятинах пахотной земли. О том, что такое «полевой круг», считаем тоже нужным пояснить. Во время крепостного права Удельное ведомство ради обеспечения крестьян в продовольствии на случай неурожая хлебов нарезало по каждому обществу, чуть ли не по каждой деревне небольшое количество земли («круг») для общественной запашки, и снятый с таких кругов хлеб ежегодно поступал в запасные магазины общества. С уничтожением же крепостничества и с отводом по 7 десятин на душу крестьянам в надел земли круга эти Удельное ведомство оставило за собою, а впоследствии и продало их в личную собственность желающими, обыкновенно местным «богачам» крестьянского же сословия.

  Теперь приступим к описанию средств к жизни.

Главнейшими из средств к жизни местного населения являются хлебопашество, скотоводство, луговодство и огородничество, льноводство и рыболовство и, как промыслы, дающие средства для уплаты разных повинностей, известны здесь: охота (по-местному, «лесование»), рубка и возка лесу и сдирка скалы.

 

а) Хлебопашество.

Хлебопашество в данной местности занимает первое место среди всех промыслов, дающих средства к жизни и уплате разного рода повинностей, но сеется главным образом лишь рожь и овес, отчасти только горох и ячмень. Рожь и овес в совокупности занимает 9/10 всей засеваемой площади. Система хозяйства здесь, как и всюду на Севере, трехпольная. Обработка почвы производится сохою и бороною, которые замечательны лишь тем, что своею конструкциею они едва ли не древнее всякого княжеского рода. О плугах или даже об усовершенствованной сохе или бороне крестьяне не имеют и понятия. Почва в Тавреньге не одинакова по обществам; так напр., в Тавреньгском и Хмельницком обществах очень хорошая, а в прочих - «так себе», но всюду требуется очень много хорошего навозного удобрения, дабы получить хороший урожай. На хорошо «сдобренной» земле рожь родится здесь сама 8-10, а иногда и сама 12-я, тогда как без удобрения она не родилась бы и в половину того.

   Посев ярового бывает около 10-20 мая, вслед по оттаянию земли, когда будет возможность вспахать полосу. Озимое сеется между 10-25 июля месяца, но при этом руководствуются следующею приметою: когда летающие мураши (муравьи) будут довольно крупны и числом их будет много - самая настоящая пора сева, по замечанию местных агрономов.

   Жатва хлебов начинается как только созреют зерна, но в Ширыханове жнут и ранее, не дожидаясь полной зрелости, во избежание вызябания хлебов. Вообще жатва происходит от 10 август до 1 сентября. [Все даты приведены по старому стилю, для перевода на новый ст. надо к названному числу прибавить ещё 13 дней - Ред.]

   Молочение начинается тотчас же по окончании жатвы, а иногда и во время ее. Последнее бывает, когда, что называется, «размокропогодилось», и, в данном случае, чтобы не сгнил хлеб, его сейчас же убирают с полей в гумна, где в овинах усиленно сушат и обмолачивают.

   Мелют всегда на своих местных водяных мельницах, в которых недостатка здесь нет, так как речек и ручьев здесь множество. Из мельниц особо примечательными по своему оригинальному устройству являются на р. Подюге «мельницы-колотушки» (крупянки). Устройство их таково: устанавливаются в реке четыре столба, скрепленные брусами; между столбами кладется деревянный вал с несколькими шипами на нем. К одному концу этого вала, что к реке, прикрепляется колесо. Под вал кладутся на камнях или на дереве две ступы, от которых идут два песта, тоже с шипами - вот и все их устройство. Колесо вертится вместе с валом, шипы последнего задевают за шипы пестов и поднимают песты на известную высоту; затем шипы расходятся, песты падают и ударяют своими концами в ступу с зерном, и таким образом получается крупа. Такая мельница сверху покрывается теском, но с боков столбы не обшиваются ничем. Во время разлива реки ступы снимаются, а колесо прикрепляется к земле колом, дабы не вертелось - и мельница убрана. Устраивают их на самой быстроте, чуть ли не посреди реки, напр., при дер. Вельuевской Верхне-Подюжского общества.

   Само собою, разумеется, подобные меленки могут удовлетворить лишь одну деревню, да и то смолоть зерно на крупу сомнительного качества, но зато недорого и стоит ее устройство: 5-6 руб. только.

   Тавреньга вообще изобилует хлебом (исключая Ширыхановского и отчасти Верхне-Подюжского обществ) и считается житницею остальных волостей своего уезда, а равно Кадниковского и даже Каргопольского, Олонецкой губ. В один Кадниковский уезд на местные пристани Тавреньга ежегодно отпускает десятки тысяч пудов зерна, преимущественно овса. Редкий крестьянин не продаст в зиму 50-100 пудов ржи или овса, а некоторые (напр., собственники «полевых кругов») продают по 500 и более пудов. Такой излишек хлеба объясняется не тем, что бы земля в данной местности была уж очень плодородна, а, главным образом, потому, что население очень трудолюбиво и старается около землицы, холит и удабривает ее так, как, пожалуй, нигде и никто. Удобрением служит здесь еловая хвоя, которая ежедневно постилается под скот и, подопревая под ним, образует отличное удобрение для полей. Каждый заботливый хозяин ежегодно срубает и привозит такой хвои для своего двора не менее 100 возов. Нерачителя к земледелию всячески здесь осмеивают, напр., если крестьянин запустил, не вспахал полосу, то его соседи в какой-нибудь праздник под хмельком не преминут посмеяться над ним, скажут: «Що, брат Петруха, стал, видно, разживаться - земли от семян стало оставаться?» ... Эта насмешка, эта колкость всегда попадает, как говорится, не в бровь, а в самый глаз и сопровождается взрывом хохота со стороны посторонних, и такой нерачитель Петруха, конечно, на будущее время из одного самолюбия не оставит не вспаханной полосы.

   Продуктами хозяйства большинство крестьян приобретает средства не только к жизни и уплате повинностей, но и на приобретение предметов роскоши и «выпивку». Положим, потребности крестьян до того малы, что держась буквального смысла слов, предметов роскоши и не существует в данной местности. Напр., купить на штаны 3 аршина какого-нибудь трека в 20-25 коп. за аршин - здесь уже предмет роскоши, а не необходимость, но это едва-ли можно отнести к предметам роскоши ...

В Верхне-Подюжском обществе неурожай хлеба бывает, но только всегда после дождливой осени, так как местность эта весьма гориста, и водою размывает почву, а следовательно, и удобрительные соки стекают в реку; это с гор; что же касается низменных мест в полях, то их в такое время заносит песком. Так или иначе, словом, в такое время рожь или не родится вовсе, или родится очень плохою. Яровые хлеба в сказанном обществе тоже не всегда удаются хорошими, но неурожай последних бывает от диаметрально противоположной причины, а именно от засухи весною или летом. Когда пишется. этот очерк, то в Верхне-Подюжском обществе рожь уродилась так плоха, что многие крестьяне не сжали её, и населению грозил голод, но местное земство выручило его. Причина неурожая - сырая осень 1893 г.

   Что же касается Ширыхановского общества, то должно сказать, земля там очень бы удобна для пахоты по своему плодородию, но беда здесь в том, что поблизости полей находится масса озер, озерков и болот, отчего хлеб в большинстве случаев вызябает - когда буквально весь, когда часть его. Но в этот год, напр., 1894, урожай хлеба там был хороший потому, что прошлогодняя осень стояла теплою, да и лето сего 1894 года было тоже тёплое, без заморозков, а это для ширыхановцев такое счастие, какого они в 10 лет лишь однажды видят, испытывают его. По крайней мере, так рассказывают, что полный урожай хлеба там бывает из девяти лет в десятый, т. е. в течение 9 лет хлеб там или вовсе вызябает, или часть его, лишь в один год из десяти родится он полный. От таких частых неурожаев население дошло до крайней степени обеднения, и за этим обществом числится громадная сумма недоимки, пополнить которую они едва ли когда-либо будут в состоянии. Напр., по одной продовольственной ссуде недоимки в губернский продовольственный капитал числится за обществом по 10 октября 1894 г. (155 рев. душ) 2727 руб. - более чем по 16 руб. 30 коп. на каждую душу[3], не говоря о другого рода недоимках и частных долгах.

   На этом мы и кончим говорить о хлебопашестве.

 

б) Скотоводство

 

   Скотоводством здесь занимаются постольку, поскольку оно необходимо для хозяйства каждого домохозяина, т. е. по количеству распашки определяется и количество скота, ибо содержится скот в данной местности исключительно для накопления навоза, дабы удобрить землю. Конечно, очень часто бывает и то, что вследствие бедности хозяина скота содержится и менее того количества, чем бы ему следовало по его участку земли.

Вообще же скот является мерилом крестьянского благосостояния в местности: чем более скота у N, тем лучше у него удабривается земля, а следовательно, лучше родится и хлеб, и наоборот.

   Разводятся здесь лошади, коровы, овцы и частию свиньи, но последних разводят очень мало, лишь одни богачи. Обыкновенно зажиточный (не богатый и не бедный) крестьянин имеет здесь от 10 до 15 коров, 2 лошади и до 20 шт. овец. Но это далеко не то, что мы привыкли под этими цифрами понимать: скот здесь до того плох, мелкоросл, что едва ли можно где-либо и встретить такого; не видавший такого скота всегда примет здешнюю самую большую корову за телёнка, да и то, выражаясь по-местному, «нераженьково».

Достаточно сказать, что от 10 коров - чему даже трудно поверить - масла здесь не поступает в продажу и фунта, его еле хватает только для своей семьи, хотя живут крестьяне более чем скромно и ¾ года постятся. Причина такого плохого состояния скотоводства кроется, по нашему мнению, в том, что кормят коров исключительно соломою и, как роскошь лишь, если изредка дадут по зимам солому с сеном, что называется «тряску», а потому зимою коровы, буквально, еле ноги передвигают, а часто и совсем околевают. Да и летом, по плохому состоянию скотских выгонов, скот немного поправится от зимней голодовки, так как выгонные места большею частью или боровые, или болотистые и, так или иначе, бестравные. Лошадей и овец хотя кормят сеном, но последнее не имеет достаточного количества растительных соков, а потому малопитательно.

   Вследствие таких причин и сама порода скота выработалась путем естественного приспособления к внешним условиям жизни в какую-то особую, если позволительно так выразиться, в «навозную» породу. Бывают исключения (у богатых крестьян) из этого определения относительно лошадей и свиней, но что касается коров, то это определение как нельзя более подходит к подобному типу скота: они, как уже сказано, мелкорослы, коротки, тощи, вымя почти незаметно, но живот чуть не по земле волочится!

  Средняя стоимость рабочей лошади здесь 30 руб., коровы – 8-10 руб., овцы - 3 руб. и свиньи - 5 руб. Из одних этих цифр уже можно судить о качестве и дородстве скота.

 

в) Луговодство и огородничество.

 

Имея в виду, что все по-занадельные земли принадлежат здесь или удельному или казенному ведомствам, то луговодством занимаются крестьяне не с тем усердием и любовью, как в других местах губернии, напр., хотя бы в Кадниковском уезде. Там, т. е. в Кадниковском уезде, каждый крестьянин всеми силами старается, во-первых, приобрести какой-нибудь клочок сенокосной земли, «поженку», и, приобретя, расчищает его «для себя», холит его как малое дитя. Не то здесь: купить крестьянину какой-нибудь клочок земли для сенокоса невозможно, так как продажи земли нет, расчищать же арендуемые участки не хочется, «потому - не своя», говорят крестьяне, - «сево году я арендую, а на прок (на будущий год) Бог знает, кто его возьмет» ... Неудивительно поэтому, что здешний крестьянин равнодушен к расчистке сенокосов и последние зарастают год от году. Правда, Удельное ведомство в последнее время отдает годные для пашни или сенокоса участки земли в долгосрочную аренду, и крестьяне охотно берут их с обязательством расчистить, но мы должны сказать, насколько это нам известно, что берутся такие участки крестьянами более для «леску» и для новин, т. е. подсек, но о расчистке мало думают они. Новины сначала засевают рожью, а потом льном или тимофеевкой. Без обязательства же расчистки отдача лесных участков земли под новины не допускается.

   На своих же надельных землях крестьяне расчищают покосы охотно, но много ли на наделе расчистишь? Впрочем, в Ширыханове и на надельной земле можно было бы сделать прекрасные покосы, если приложить старание, но ... ширыхановцы так сжились с нуждою безысходной, что мало и заботятся об улучшении своего благосостояния, руки, что называется, опустились у них. Да в лени по расчистке покосов можно и не обвинять их, потому что в Ширыханове у богатого крестьянина 5-6 коровенок, а у бедных - их же большинство - всего 1-2, и сена без расчистки всегда бывает достаточно. Вот почему и мало заботятся ширыхановцы о расчистке покосов; но нам могут возразить, что сено, излишнее от своего хозяйства, ширыхановцы могли бы продать. На это мы можем тоже задать вопрос: куда сбыть его?.. Что же касается огородничества, то оно здесь находится в очень плачевном состоянии, отчасти вследствие климатических условий, отчасти по неумению крестьян вести его более разумно. Садят в здешних огородах преимущественно картофель[4] , лук,

редьку и капусту, но последняя родится очень плохо, лишь первые из вышеупомянутых овощей родятся хорошо и наиболее отвечают вкусу обывателей. Относительно прочих огородных овощей, как то: свеклы, моркови, огурцов и т. п., то здешние крестьяне и не слыхали о них, хотя упомянутые овощи могли бы и здесь расти. Наиболее всего садится здесь картофеля, по 10-15 гряд у каждого крестьянина. Но картофель растет здесь не особенно крупный по той простой причине, что садить его на гряды принято здесь очень густо.

 

г) Льноводство и рыболовство.

 

   Как льноводство, так и рыболовство не составляют здесь промысла, держась буквального смысла этого слова. Каждый дом (начнем с льноводства) заготовляет ежегодно здесь столько льна, сколько его необходимо для себя, на изготовление ниток, одежды и т. п., но в продажу льна по всей местности почти не поступает и пуда. Лен сеется здесь обязательно на пахотной земле, отчего он и родится весьма невысокого качества. Новин, т. е. подсек для льна не рубят, да если бы и желали сделать это, то нет места в надельном участке земли, да и арендовать ее негде.

   Посев льна производится одновременно с яровыми хлебами, и сеется он тоже в разброс, как и яровое. Осенью, около 15-го августа, когда головки и стебель льна пожелтеют (что считается признаками зрелости), тогда его рвут. Этою работою занимаются женщины, они же и обвязывают его в снопы, но сделать «вешало» и повесить на него снопы льна - это уже дело мужчин. Вешало делается так: втыкаются в землю два кола наперекрест и связываются в месте скрещивания вицами, затем на известном расстоянии - 5-10 аршин - еще таким же образом втыкаются два кола и на них кладется сверху жердь, на которую и вешают снопы льна для просушки.

   Когда лен на таких вешалах достаточно просохнет, тогда его увозят в гумно, где тоже сушат на овинах, затем выколачивают из головок семя, а стебельки его расстилают по лугам и оставляют так до 1-10 октября, т. е. до заморозков или снегу. После снятия с лугов лен еще раз сушат в овинах, а затем мнут на мялицах, треплют, чешут и, наконец, прядут его. Орудия обработки, думается, общеизвестны, поэтому мы не будем говорить о них.

   Теперь о рыболовстве.

    Из пород рыб, водящихся в здешних реках и речках, известны щука, окунь, налим, сиг, нельма, харьюз, сорога, елец и ерш, а в реку Подюгу заходит и семга, даже довольно крупных размеров, фунтов 20-30 и более рыба. Ловят рыбу здесь более для своей потребы, редко для продажи, за неимением поблизости места сбыта, но рыбы, надо сказать, в здешних реках и речках очень много. Общеупотребительными ловушками служат здесь: морда, ванда, понизовка; это все - изделия из виц ивняка; из сетей же здесь известны: мережки и курма. Все ловушки, свитые из виц, как, впрочем, и курма, ставятся в ворота заезков[5]. Рыба, желая пройти вниз или вверх по течению реки (смотря по времени года, так ловушки и ставятся) и не находя другого выхода, кроме устроенных ворот, загороженных тою или другою ловушкою, обыкновенно и попадает в нее. Таким же образом ставится и курма, как сказано, хотя она и сделана из ниток, а не из виц; что же касается мережек (обыкновенные сети), то рыбу ловят в них загоном, т. е. поставят поперек реки две такие мережки на расстоянии одна от другой 30-40 сажень, и пространство между ними начинают болтать шестами, бросать в воду камни, вообще производить шум, разъезжая на лодках, отчего рыба начнет бросаться по сторонам и попадать в ту или другую мережку, что, собственно говоря, и нужно было охотнику-рыболову.

 

д) Охота.

 

    Прежде всего, мы должны сказать, что самое слово «охота» заменяется здесь словами «лесование», «лешня», а потому при описании охоты мы будем держаться местных выражений, поясняя непонятные слова в скобках. Лесованием занимаются здесь, большею частью, в период времени с 15-го августа по 1-е ноября, но некоторыми видами лешни, как, напр., на медведя, оленя, лося, куницу, зайца и т. п. занимаются и всю зиму.

    Предметами лешни в данной местности являются: векша (белка-тож), рябчик, полевик (тетерев) и полевая, утка, лисица, куница, заяц, медведь, олень, лось, волк, рысь.

   Лесование на белку самое распространенное из всех видов лешни. Лесуют за этим красивым и хитрым зверьком всегда с собаками, так как без них найти человеку векшу не только трудно, но почти невозможно. Можно увидеть векшу лишь случайно, когда она спрыгивает с дерева на дерево.

   Векша весною и летом бывает желтой шерсти, а осенью и зимою серою. Серая векша называется «белкою» и охотятся на нее тогда, когда она бывает в последнем виде.

   Рассмотрим вкратце все способы лесования за каждым предметом лешни отдельно, а затем уже перейдем к результату этого промысла: сколько доходу приносит он в год занимающимся им.

   Итак, лесник, узнавши, что векша стала «белкою»[6], на утро собирается за лешней. Прежде всего он тщательно промывает ружье, берет рог и наполняет его порохом, кожаный кошелик - дробью, берестяной сосудик - пистонами и все это вместе взятое складывает в холщевый кошель, привешиваемый к шее, не преминув положить туда и кудели для пыжей. Позавтракав сам и покормив своего верного товарища «лыска» или «громка», отправляется в лес. Его «лыско» или «громко» стрелою мчится вперед своего хозяина и следом находит в лесу белку, о чем и дает знать ему громким лаем. Лесник, заслышав лай своего лыска, немедленно отправляется к нему, ежеминутно и сам посвистывая и покрикивая: «Лай, ла-ай», - что делается для того, чтобы лыско не убег, а знал бы, что хозяин идет к нему. Найдя лыска, лесник осматривает то дерево, на которое тот лает, и если белки не видать, то колотит его топором. Белка, заслышав стук о дерево, на котором сидит, или перескочит на другое дерево, или каким-нибудь движением даст о себе знать, что от опытных глаз лесника не скроешь. Заметив ее, лесник стреляет, предварительно положивши дуло ружья на какое-нибудь дерево, дабы «не стряхнуться», ибо стреляют здесь всегда «с прикладу». Убивши белку, лесник отрезает задние лапки от нее и отдает их своему лыску в виде награды, а самую белку затыкает за свой кушак. Если же такая найденная белка до него уже кем-либо другим найдена и «гонена», то она становится чрезвычайно хитрою, и топором ее не выколотишь, а увидать уж тем более невозможно, ибо она заберется под самую вершину дерева и засядет в такие густые прутья (ветви) ели или сосны, да ляжет еще вдоль по пруту, что увидеть ее надо оставить попечение. Бывает и то, что лесник заметит хвост такой «гоненой» белки и сделает 10-15 выстрелов в нее, не причиняя ни малейшего вреда ей, да если бы и попал несколькими дробинками, то она настолько живуча, что смерти не последовало бы, а лишь одно временное страдание. Но встречаются между белками и такие - «погонные» - что, как только собака почуяла ее и залаяла, так она и пойдет прочь, перескакивая с дерева на дерево, и так быстро это делает, при том ежеминутно изменяя направление, что редкую собаку «не спутает», а когда же собака собьется с пути, то такая белка засядет на каком-нибудь высоком дереве, что нескоро найдешь, да и найдя, нескоро выгонишь ее оттуда. Такие «погонные» белки являются для лесника чистым несчастием: отступиться от нее и жалко, и стыдно, согнать же на более низкое дерево одним колочением о дерево ничего не поделать; единственное средство в этом отношении является - это срубить то дерево, на котором засела белка. Но рубить громадное дерево из-за какой-нибудь ничтожной белки во 1-х не резонно, а во 2-х и строго воспрещается, поэтому зачастую лесники уходят прочь от таких «погонных», махнувши рукой, и разыскивают другую. Некоторые лесники, впрочем, прибегают в этом случае к следующему способу согнать белку: они лезут на то дерево и, не долезая немного до вершины его, «стряхивают» белку, но прибегают к этому способу редко, потому что не на каждое дерево возможно улезть, да и не каждому по силам, и кроме того, пока слезает лесник на землю, такая «погонная» белка может по вершинам дерев уйти очень далеко и снова залезть на какое-нибудь, другое, сбивши лыска, тогда леснику уже невозможно ее найти.

    Настрелявши 10-15 шт. белок, вечером лесник отправляется домой, если дом недалеко, а если далеко, тогда в какую-нибудь истопку[7], где сдирает шкурки и просушивает их на особых пяльцах, мясо же отдает своему лыску. Переночевав, снова отправляется за лешней.

    Лесование на рябчика, полевика (тетерева) начинается приблизительно с 8-го сентября по наступлении «стужи», дабы сохранить эту дичь до прихода скупщиков, что бывает в ноябре и декабре месяцах. Рябчиков стреляют из ружей, приманивая на пищик, а также ловят их в силышка, как и в прочих местах. Полевиков бьют из ружей также осенью, но ловят в силышка здесь по иному способу, чем в других местностях, напр., в Кадниковском уезде, а именно: петлю прикрепляют здесь не на земле; как там, а на каком-нибудь дереве, куда они чаще всего слетаются, обыкновенно на берёзе. Ради приманки кладут на то дерево грозди рябиновых или вересовых ягод, запасенных ранее для этой цели. Ягоды кладутся по ту и по другую сторону петли, и птица, объев ягоды по одну сторону, идет по ветке на другую и попадает в петлю. Лесуют за тетеревами или, по-местному, «полевиками» и на токах, поблизости которых лесники устраивают себе из хвои «шалаши», дабы скрыть свое присутствие, но так как этот способ лесования общеизвестен, то мы и не будем о нем говорить.

   Уток бьют при перелете на озерах, реках и речках, осенью, но за «выводками» не лесуют; разве случайно летом, в сенокос, собака найдет стадо молодых и придушит их, тогда лесник волей-неволей уберет их на «жаренье».

   Лесование на лисицу, куницу и рысь бывает случайное, тогда, когда лесник случайно натолкнётся на их следы или ему скажут об этом другие. В том и другом случае он берет свое ружье, лыска и отправляется за поиском, а найдя, стреляет. Зимою лисиц ловят еще в клепцы (капканы), которые ставят на ее следы, «тропы». Она обыкновенно ходит куда-либо за поедью одним и тем же местом, ступая в один и тот же след свой; на таких местах -тропах и ставятся клепцы. Но так как лисица, как известно, чрезвычайно хитра, иногда через толстый слой снега заслышит запах железа, то здесь нашли способ и ее обманывать. Этот способ заключается в том, что клепцы прежде, чем поставить под лисицу, натирают предварительно травою, известною здесь под именем «богородской», добываемой лесниками через богомольцев с Соловецких островов, где она будто бы только и растёт[8].

   Чтобы «привабить» лисицу, лесники вывозят в лес какое-нибудь павшее животное, вокруг которого и становятся клепцы.

Что же касается зайцев, то как их только не истребляют! Бьют их из ружей, ловят в клепцы, нитки, кряжи. Из ружей бьют их большею частью раннею осенью, когда зайцы по вечерам выбегают на гладкие пенники или в полянки с озимью. Нитки же ставятся уже глубокою осенью, обыкновенно в изгороди вокруг какой-нибудь полянки с озимью, куда по ночам прибегают они есть молодую озимь, ибо трава в это время уже погибает. Клепцы ставятся зимой на их заячьих тропах, как и кряжи.

   На медведя лесуют большею частью зимой во время глубокого снега, в феврале или в начале марта. Это в берлогах. Но мы были бы не точны, не упомянувши о том, что лесуют за ними и во всякое время года, только последнего рода лесование является случайностью. Например: лесник, заслышав что у такого-то крестьянина задрал медведь корову, лошадь или овцу, наконец, - что бывает очень редко, т. е. овец-то он редко задирает - отправляется розыскивать «ушибину», и, найдя, устраивает поблизости лабаз, а затем садится на него и, затаив дыхание, подкарауливает медведя. Подкарауливают его и на овсяных полянках, стоящих близ какого-нибудь крупного леса. В том и другом случае, прежде всего, делается лабаз, устройство которого несложно: кладутся на ветки двух, близко стоящих одно от другого, дерев две жерди, и концы их связываются меж собой вицами, дабы не разъехались - вот и все устройство лабаза. Высота лабаза от земли бывает около 1 саж. Нo мы должны оговориться здесь, что бьют медведей с лабаза лишь только лесники «первоучки», а старый и опытный лесник никогда не сядет на лабаз, считая это для своей чести унизительным, и всегда бьет медведей с земли, и таких лесников-смельчаков масса в данной местности. Таких опытных и храбрых лесников не охотящийся местный народ называет колдунами, знающимися с чертями, ибо храбрость таких лесников выходит за пределы их понимания. Нам, т. е. пишущему эти строки, известен один из таких лесников по прозванию Лискич, живущий в Хмельницком обществе, который в свою жизнь убил более 50 шт. медведей и охотился за ними всегда один. Этот Лискич раз убил медведя даже стягом (аншпугом), так как ружья при себе не имел. Дело было так, судя по его рассказу, подтверждаемому соседями его: Лискич рубил брёвна в лесу, вдруг его «серко» залаял в стороне от него и так, что по его лаю сразу заметно, что лает на зверя, а не на кого-либо другого. Приходит он к своему серку и видит, что тот стоит над берлогою. Что делать? Вернуться домом за ружьем - далеко, тогда он вырубил аншпуг и давай тыкать им в берлогу, дабы медведь рассердился и вышел. Вот, наконец, вылезает медведь и лишь только показал свою голову, как его «треснет» Лискич своим стяжком, и медведь опять «укурнув» в свое логовище, второй раз намеревается вылезти медведь, он и второй раз угостил его тем же, а в третий раз уже окончательно пришиб, ибо попал меж глаз. После третьего удара Лискич сам залез в берлогу со своим серком и вытащил оттуда медведя еще немножко «живеньково».

   Принимая во внимание, что Лискич обладает и теперь громадною силою (ему около 70 лет), а в молодые годы, конечно, ещё был сильнее, то и поверить в правдивость этого случая можно, несмотря на то, что все лесники любят «прихвастнуть» ...

   На волков лесуют так: берут в сани собаку или поросёнка и разъезжают ночью по полям и лесам, непрестанно трепля собаку или поросёнка, дабы визжали. Волки, заслышав визг, подбегают к саням, чего лесник и ждет, заранее сделавши ружьё на прицел ... Ловят их в ямы и клепцы, но это уже общеизвестные ловушки.

  Лесование на лосей (по-местному, «сохацей») и оленей бывает только в зимнее время, да и то во время глубокого снега. Вот как оно бывает: заметивши следы того или другого животного, лесник берет лыжи и отправляется по следам их и гонится за ними до тех пор, пока они не пристанут, что опытному леснику не трудно узнать, так как приставшее из стада животное все чаще и чаще будет ложиться на снег. Добившись того, что животное уже изнемогает, двинуться не может далее, лесник подходит к нему возможно ближе и пристреливает, а затем гонится за следующими и т. д. Иногда случается - хотя очень редко - что таким образом лесник все стадо перестреляет и редкое животное спасется. Но к сохачу на близкое расстояние не подходят из опасения, что даст «стрекача» заднею лапой, на что они, надо сказать, очень способны. Самое удобное время для этого рода лесования бывает в начале марта, когда на снегу образуется небольшой наст, легко поднимающий человека на лыжах, а животное обрывается и обрезывает настом ноги. Гоньба этих животных продолжается иногда по целой неделе и леснику волей­неволей приходится ежедневно в лесу и ночевать, хотя бы при 30-40 градусах мороза, - погоды, как видите, не совсем благоприятной для ночлега под открытым небом! Но наш северный крестьянин до того привык к разным невзгодам, до того «смекалист», что из всякой беды найдет себе выход. И в данном случае найдет способ спасти себя от замерзания. Способ этот заключается в том, что лесник, желая переночевать в лесу, подыскивает и срубает еловую или осиновую «сушу» (сухоподстойное дерево ), отрубает от нее две чурки по 1 саж. длины, раскалывает их на половины и выдалбливает топором часть середины этих плах, делая из них как бы колоды для пойла скоту, затем опять складывает их в одно место, предварительно положивши в пустую середину их хворосту и огня. Чурки эти начинают внутри понемножку тлеть, но не вспыхивают пламенем, так как приток воздуха внутрь их не большой. Разжегши чурки, лесник выгребает в снегу яму, подстилает под себя хвои и ложится спать, положивши возле себя, по ту и другую сторону, эти тлеющие чурки. Таким образом, он и спасается от морозов и даже прекрасно выспится. Говор что такое ложе, именуемое, надо сказать, в одном месте «нотья», а в некоторых «ночья», бывает очень тепло. Какое влияние оказывает подобная «нотья» или «ночья» на здоровье спящего - говорить нечего, надо иметь привычку и очень крепкое здоровье, чтобы безвредно переносить подобные ночлеги.

    Что касается выгоды, представляемой охотничьим промыслом, то мы должны сказать, что промысел этот является немалым подспорьем для крестьянского благосостояния местности, в особенности для Ширыхановского общества, где хлеба, как уже сказано ранее, часто вызябают и средства к жизни приходится получать не от хозяйства. Так, нам известно, что крестьянин-лесник; постоянно занимающийся (исключая сенокосной поры) этим промыслом зарабатывает по 50 и более руб. в год, а если удастся ему убить медведя, то и 100 руб. Занимающиеся этим же промыслом, но только в одно осеннее время (а таких лесников большинство) зарабатывают от 10 до 20 руб. в осень.

 

е) Сдирка березовой скалы и рубка лесу.

 

     Ещё в сравнительно недавнее время, лет 15-20 тому назад, промысел сдирка березовой коры, называемой по-местному «скалы», был главным после хлебопашества во всей местности, а в настоящее время совершенно упал. Причин такому падению промысла много; главная из них та, что «березнику мало стало вблизи», а во-вторых, «дорога пошлина (аренда) стала». Прежде платилось аренды за пуд скалы 5-6 коп., теперь же 10-12 коп., как раз вдвое. Дёготь между тем в цене с каждым годом падает (скала идёт специально на выкурку дегтя), да и требование на него уменьшается. Но как бы то ни было, а промысел этот все же существует ещё, и нельзя обойти его молчанием, а потому мы и о нем скажем несколько слов.

   В июне, до наступления сенокосной поры крестьянин-берестяник приходит к местному окружному надзирателю (ныне, кажется, именуются начальниками округа) с заявлением, что в такой-то даче, в таком-то обходе или квартале он желает содрать столько-то пудов скалы. Окружный надзиратель обыкновенно записывает его и выдает проходное свидетельство, что ли, в дачу, с которым крестьянин и отправляется туда вместе со всею почти семьею. Найдя березовый лес, семья обдирает с него кору (в июне кора обыкновенно отопревает от ствола дерева и легко сдирается) и укладывает ее в грудки тут же в даче. Грудки эти покрываются от дождя еловою корою и заваливаются камнями и прочей тяжестью, дабы не спихнуло их ветром. Во время этой работы семья безвыходно живёт в лесу по целой неделе, претерпевая при этом всевозможные перемены погоды, укусы и уколы миллионов кишащих вокруг её комаров, оводов и т. п. твари.

    Покончивши работу, семья отправляется домой и приготовляется уже к сенокосу. Зимою, как только установится санный путь, крестьянин-берестяник прокладывает к своим грудкам дорогу и увозит скалу домой; затем идёт опять к окружному надзирателю за провозным билетом, при этом уплачивает аренду всю сполна. Получивши билет, он везет скалу в Кадниковский уезд, где и продает ее на дегтекурные заводы, которых там много.

Зарабатывает семья этим промыслом в настоящее время от 10 до 20 руб. в год только. Чтобы заработать эти несчастные 10-20 руб, потребно громадное количество рабочих дней, и неудивительно, что промысел этот упал.

Но счастие русского крестьянина никогда не покидало. С упадком промысла по сдирке скалы возник другой, более выгодный - рубка и возка лесу на Удельное ведомство, купившее в Архангельске, как слышно, лесопильный завод и теперь заготовляющее из своих дач ежегодно до 100 тыс. бревен. Леса здесь громадные, можно сказать, девственные, и их такая масса, что надолго еще хватит распиливать, хотя бы даже заготовка их была делаема из одной только описываемой местности, чего нет да и ждать нельзя. Заработок по рубке и возке бревен для данной местности равняется 10 тыс. руб. и более, не считая сплава бревен, где тоже перепадает малая толика местному крестьянству. К сожалению, мы не имеем под рукою более-менее верных данных о том, сколько ежегодно зарабатывает население от Удельного ведомства по эксплуатации им своих богатейших лесов ...

   Отхожих промыслов в данной местности не существует. Есть промысел местный: плетение из лыка разной утвари, как то: лукошков, корзин, пестерей, лаптей и т. п., но им, как промыслом, занимаются только старики и то очень не многие и заработывают этим от 5 до 8 руб. в зиму. Здесь каждый, или почти что каждый крестьянин умеет сам сделать из лыка нужное для семьи и лишь редкие из них прибегают к покупке сих изделий.

   На этом мы и покончим со средствами к жизни.

Умственное развитие населения и народное здравие

    В общем, народ в данной местности умен, сметлив, но вследствие неразвития своего и разных исторических причин выработал в себе характер весьма скрытный: здешний крестьянин очень не сообщителен [не общителен - Ред.] и говорит с посторонними не иначе как сдерживая и затаивая свои чувства. Особенно резко выражается эта скрытность при разговоре с чиновником или, выражаясь по-местному, «барином», хотя к числу бар они причисляют и полицейского урядника. В этом случае каждый крестьянин держится крепко рутинной фразы: «Знать не знаю и ведать не ведаю», хотя бы вопрос шел о капусте. Боязнь перед начальством неописуема. Наставление о том, как держать себя перед начальством, выражается в многочисленных пословицах, напр., «ешь пироги с грибами, а язык держи за зубами», «хвали сено в стогу, а барина в гробу», «в кармане кружки (понимается: монеты), так и чиновники дружки», разумея под последней, что если денег много, то и с чиновниками водить дружбу можно, а в противном случае «держи язык за зубами».

     Большинство населения отличается любопытством, желанием проникнуть, понять суть дела, исключая ширыхановцев, которые как бы на все окружающее их махнули рукой. Про равнодушие ширыхановцев сложилась следующая баснь: «Ерцяна (жители дер. Ерцева) [автор по ошибке называет Ярцева Ерцевом - Ред.] раньше жили так, що и не знали: есть ли на свете какой-нибудь другой народ, акромя их; но вот раз вошов один мужик в лес дров рубить и чует из-за лесу - петух поет. Що, думает, за притця? Пошов на крик петуха и нашов целую деревню (Русиново) людей. Кабы не петух, оне и всет бы не знали друг друга», - говорят таврежане.

    В последнее время замечается среди населения стремление к обучению своих детей грамоте, в результате чего возникло 7 школ грамоты. Хотя и нельзя отнести это всецело к инициативе самого народа, так как о развитии грамотности заботятся священники и большинство школ явилось по их совету, но нельзя умолчать и о том, что, не будь желания у самих крестьян обучать своих детей, то они не послушали бы ничьих советов. Потребность же в грамотности сильно ощущается здесь. Достаточно сказать, что ни в Верхне-Подюжском, ни в Ширыхановском обществах нет своего сельского писаря до сих пор: нанимают в Нижней Подюге. Представьте себе, читатель, чтобы написать какой-нибудь ничтожный сельский приговоришко в 3-5 строк, требуется, напр., из ближайшей деревни Ширыханова – Хмелеванской - ехать за писарем за 45 верст, а если такой приговор писал в той деревне (Гора), где живёт сельский староста, то надо еще прибавить 12 верст, итого 57 верст. За 57 верст ехать по ужасной дороге за писарем, так как в своём обществе нет такого человека, который способен написать 3-5 строк. Это ли не ужасно? А между тем - факт.

    В настоящее время народное образование находится здесь в следующем положении: земских школ 2, а именно, в с. Пономаревском и при церкви в Хмельниках. В с. Пономаревском школа носит название «земское училище», а в Хмельниках «земская школа», но какая между ними разница - ведает аллах!

   Учащихся в 1892-3 учебном году было:

   В Пономарёвском училище мальчиков - 44, девочек - 14, всего - 58 чел. Кончило курс учения мальчиков - 11, девочек - 1, всего - 12 чел.

   В том же году в Хмельницкой школе училось 19 мальчиков, девочек не было, кончило курс учения 9 чел.

   Школ грамоты в упомянутом году 7, а именно, в деревнях Пуминове, Харитоновской, Кузнецове, Заболотной, Боровской, Велико-Николаевской и Хмелеванской. Учащихся было:

В Пуминовской мальчиков - 11, девочек - 4.

В Харитоновской мальчиков -13, девочек - 5.

В Кузнецовской мальчиков - 8, девочек - 1.

В Заболотной мальчиков - 8, девочек - 3.

В Боровской мальчиков - 11, девочек не было.

В Велико-Николаевской мальчиков - 8, девочек не было.

В Хмелеванской мальчиков - 10, девочек не было.

Итого мальчиков - 69, девочек - 13, всего - 82 чел.

 

   В 1893-4 учебном году число школ грамоты увеличилось ещё на 2: открыты школы в деревнях Великопольской, где учащихся было 10 чел., вт. ч. 3 девочки, затем в Нижне-Подюжском обществе, где учащихся было 19 чел., вт. ч. 3 девочки.

   Кроме того открыта недавно церковно-приходская школа при Покровско-Ширыхановской церкви, но о деятельности её мы не имеем сведений. Помещается она в убогонькой церковной сторожке, где живёт сторож.

   Учителем в земском училище состоит кончивший курс в Тотемской Учительской Семинарии, жалование которому местное земство платит 200 руб. в год да «прибавочных» за пятилетнюю службу 40 руб. Сверх того земство расходует на это училище: жалование законоучителю - 50 руб., за обучение пению - 12 руб,, на сторожа, отопление и освещение - 40 руб. квартира же под училище - от волости.

    В Хмельницкой земской школе учительница получает жалования только 10 или 12 руб. в месяц.

    Учителями же в школах грамоты бывают мальчики, кончившие курс земского училища или школы, вознаграждение они получают большею частью «натурою», зерном: от 10 до 20 фун. ржи с каждой ревизской души того общества, в котором находится школа. Впрочем, в некоторых школах вознаграждение получают и деньгами - по 1 руб. с каждого учащегося; за бедных же платит общество. Квартира для школ грамоты или нанимается сообща мирянами или отводится поочерёдно, напр., сегодня у Петра, завтра у Ивана и т.д.

   Понятно, что от таких школ, как школы грамоты, ждать многого нечего, принимая во внимание их теперешний учительский персонал. Но все же, думается, лучше пусть будут существовать пока они, чем будет отсутствие всякой школы. Конечно, лучше бы иметь еще два земских училища, нежели вес эти 9 школ грамоты, но средства у Земства весьма ограничены, да и в силу разбросанности населения открывать такие училища пришлось бы в каждом обществе, ибо сгруппировать учащихся в каких-либо двух местах невозможно. Население здесь так разбросано, что целые десятки верст отделяют деревню от деревни того или другого общества. Напр., от ближайших деревень Хмельницкого общества до ближайших деревень следующего по дороге Нижне-Подюжского расстояние равно 15 верстам, от Нижне­Подюжского до Верхне-Подюжского - 16 верст, от Верхне-Подюжского до Ширыхановского - 27 верст. Мыслимо ли при подобных расстояниях посещение школы мальчиками из разных обществ? Нанять же квартиру поблизости школы, платить за содержание крестьяне не имеют средств.

   Открыть же во всех обществах по училищу, как уже сказано, Земству не по силам.

    Вот главные причины сравнительно слабого развития грамотности в данной местности. Надо принять во внимание еще то, что дети школьного возраста являются подсобниками своему отцу, матери в различного рода работах и «управах» по хозяйству, и лишение такого подсобника для иных родителей составляло бы значительный ущерб их хозяйству, следовательно, и благосостоянию семейства.

   Что же касается медицинской части, то дело это находится в ещё более плачевном состоянии, нежели народное образование. Во всей местности находится только один фельдшерский пункт, в с. Пономарёвском, да и тот так бедно снабжен со стороны Земства медикаментами, что пользы ждать от этого нечего, даже при всем желании и умении заведующего им фельдшера. А во-вторых, фельдшеру вменяется в обязанность заведовать не только этой волостью, но и прочими, еще далее находящимися от пункта, нежели Ширыханово, а потому оказание кому-либо своевременно медицинской помощи немыслимо. В самом деле, если случится кому-либо заболеть, напр., в Ширыханове, за 100 верст от пункта, то скоро ли съездят за фельдшером, ведь весною и осенью дорога туда в буквальном смысле непроезжая? Скоро ли, наконец, фельдшер приедет да и поедет ли по такой дорожке, где полпути приходится идти пешком? Можно, как говорится, сто раз умереть, нежели дождаться помощи.

    Неудивительно поэтому, что народ здесь в большинстве случаев по-прежнему лечится своими «средствиями» и охотно обращается к знахарям и знахаркам, каковых не занимать стать в такой глуши! Да такое печальное явление, впрочем, всеобщее на Севере России, вследствие разбросанности населения.

    Рассмотрим, насколько нам это известно, все способы домашнего лечения и его результаты.

   Все простудные болезни - лихорадку, воспаление легких и т.п., по словам местного фельдшера П., обязательно лечат «жаром». Это лечение заключается в том, что больного водят в жарко натопленную баню и там «хвощут» его веником чуть не до потери сознания, а затем приводят домой и укладывают на печку, покрывая шубами. Если это не поможет, значит больной недостаточно еще «пропотел» и его снова начнут лечить жаром, но на этот раз уже не в баню ведут, а запихивают в печку-пекарку и закрывают ее заслонкой, хотя бы сам больной и протестовал против закрытия печки. Как результат такого лечения случается – хотя редко, - что больной задыхается там насмерть, если домашние лекари не догадаются вовремя вытащить его оттуда. Но если больной перенес печку благополучно, его вслед за тем поят настоем какой-нибудь лечебной травы или водкой, настоянной на стручковом перце.

    Оспу и корь тоже обязательно печкой или баней лечат, дабы «зажечь» болезнь.

    О простом поносе (по-местному, «черево») говорят, что «сорван пуп», и лечат его горшком. Этот оригинальный и варварский способ лечения состоит в том, что берут большой глиняный горшок, кладут в него свернутую в пуш кудель и зажигают, а затем моментально опрокидывают горшок на живот больного и держат так несколько минут. Больной испытывает при этом страшные боли в животе, так как в горшке после горения образуется безвоздушное пространство, и весь живот больного втянется в него. Но население крепко верит, что после такой операции больной обязательно должен поправиться. Эту же болезнь лечат также заговорами, которые произносят над водою или луком, и заговоренный предмет дают больному выпить или съесть.

    Вывихи, растяжения связок и ушибы лечат прикладыванием к больным местам тёплых припарков из сенной трухи (измельченного сена) или пелевы (мякины) от овса. Но по невежеству знахарей прикладывание припарков продолжается иногда слишком долго и вместо пользы приносит больному значительный вред, а именно: прикладывают их до нагноения.

     Все детские болезни лечат «наговором» (заговорами) на настой какой-нибудь местной травы, и настой этот дают ребенку пить.

Болезни глаз, напр., трахому, лечат сначала так: вылизывают языком внутри век, предполагая, что туда попала шаминка (соринка, пыль), а когда болезнь не проходит от лизания, тогда варят щелок (вода, смешанная с печной золой) и пар с этого щелока пускают в глаза, для чего больной стоит над кадушкой по целому часу времени в наклонном положении. Нечего и говорить уже о том, что от такого лечения у больного сделается еще больший прилив крови к голове и к больному глазу, и еще больше усилится болезнь, тем более, что пары щелока очень едки. Если же вылизывающая веки знахарка сифиличка, то в довершение бед и сифилис еще привьет несчастному, что и случалось. Кроме того, пускают иногда в больной глаз нюхательного табаку, чтобы «проело», и глаз был бы светлее, а то вместо табаку практикуется пускать туда водку-перцовку и тоже для той цели, чтобы «проело» ... Само собою, разумеется, что подобное лечение нередко ведет не к выздоровлению, а к совершенной потере глаза, а то и обоих вместе. К счастью, надо отметить, что в последнее время очень редко стали прибегать к подобному способу лечения, все чаще и чаще обращаются за помощью в г. Вельск к врачу или в с. Пономаревское к фельдшеру, отдавая им предпочтение в лечении глаз перед своими знахарями.

     Раны, язвы, ссадины лечат кто и чем попало, или как кого научил свой местный знахарь. Напр., моют раны своею мочой, заливают лаком, засыпают землёй, табаком и проч., и проч. Все эти средства вызывают лишь нагноение  -  и ничего больше, за исключением разве лака, которым, будто бы, если покрыть свежую рану, то очень полезно; да этому, пожалуй, и поверить можно, так как лак не пропускает в рану ни воздуха, ни тем более пыли.

     От ревматизма лечатся настоем травы, известной здесь под названием «костоломка».

     Вообще, надо сказать, лечение травами здесь очень распространено, и есть такие старушки-знахарки, которые имеют до 100 сортов разных местных трав и ими лечат обращающихся к ним.

     Вот некоторые из наиболее распространённых лечебных трав:

1-2. Грыжные. Употребляются от грыжи, как показывает и самое название.

3. Белоцветка. Тоже от грыжи.
4. Боровой верес. От шума в голове.
5. Шумиха. Тоже от головного шума.
6. Родимец. Употребляется от болезни, известной здесь под именем «родимца» или золотухи.
7. Адамова голова. Употребляется от головной боли, отчего бы это не произошло.
8. Стародудка. От боли живота у женщин.
9. Усолна. От колотья боков.
10. Усовная. Тоже.
11. (Без названия). От головной боли.
12. « «. Тожь.
13. Утинная. От спинной боли.
14. Георгиевское копьё. Тоже от спинной боли, и кроме того считается полезною для охотника - зверолова.
15. Сквозница. От головной боли.
16. Сакс-Сапарель. От «худой» болезни (Sifilis).
17. Отёковая. От опухоли.
18. Костоломка. От боли костей и ран.
19. Сон. От бессонницы по ночам.
20. От женской болезни.
21. Золотуха. От болезни после родов.
22. От непросыпу.
23. От женских внутренних болезней.
24. Зверобой. От кашля.

    Все эти травы завариваются и употребляются так же, как чай, только с непременным условием: пить на голодный желудок, а не после обеда или ужина.

    Кроме лечебных трав известны здесь еще «колдовские» травы, но, к сожалению, пишущему эти строки не удалось пока раздобыться ни одним экземпляром их. Так, напр., известны здесь:

• Петров крест. Полезна для охотника-рыболова.
• Супротивница. Полезна для воров, с помощью ее, якобы, отмыкают замки. Растет в реке напротив течения, отчего и получила название «супротивницы».
• Одолен корень. Употребляется для привораживания девиц.
• Пояс. Употребляется против невозможности исполнить супружеские обязанности. (Мужч.).
• Чертополох. Употребляется для изгнания бесов, вообще «нечистой силы» из дому.

Жилища, одежда и пища.

а) Жилища.

      Как сами жилища в отдельности, так и расположение их в целом селении в данной местности, как, впрочем, и во всем Вельском уезде, резко отличается от жилищ и селений прочих соседних местностей Кадниковского и Тотемского уездов. Там строились и строятся до сих пор так, как и кому взбрело в голову, не заботясь об общем плане селения. Здесь не то. Стоит только въехать в Вельский уезд - и сразу же замечается, что чья-то властная рука руководила всеми этими постройками и планировкой. В самом деле, здесь селения расположены всегда около какой-нибудь реки, и дома расставлены в два порядка с широкою улицей посредине, что в Кадниковском уезде редко встретить, во-вторых, строятся дома обязательно одноэтажные с подвалом внизу для мелкого скота (овец, телят и т. п.) Правильной планировкою селений жители уезда обязаны Удельному ведомству, в прежнее время понуждавшему население к этому однообразному типу построек. Селения здесь небольшие, наибольшая деревня - Вельцевская - имеет всего 60 дворов. Расположены они, как уже сказано, около рек и речек да еще около просёлочных дорог, а по бокам селений тянутся бесконечные леса.

   Дома, или вернее сказать «хоромы», строятся здесь благодаря изобилию лесов большие: по лицу 5-6 саж., а в длину со двором до 12 саж. Окна в домах бывают всегда о 6 стекол, хотя и небольших (исключением служит лишь Ширыханово, где ужасно бедная постройка, и вместо стекол нередко торчат там бычачьи пузыри в крошечных рамках). При входе в ворота хором, первое, что бросается в глаза, это лестница наверх, устраиваемая очень круто. Вверху, направо от лестницы следует дверь в общую комнату - «большая изба» - из общей налево следует дверь в особую комнату - горницу или «шоношу», по-местному, есть если в доме девица-невеста. В переднем углу большой избы находится полка («подоконник»), где обыкновенно помещаются св. иконы, вместо стульев лавки из толстого теса, наверху над лавками полавошники, налево возле дверей, ведущих в особую комнату помещается печка-пекарка, в большинстве случаев сбитая из глины, а не из кирпича складенная, у печки приделываются «сощек» (предпечье), а по бокам его следуют «печушки»[9]. Около печки устраиваются «воронцы»[10], а затем «полати» (нары) для спанья более престарелым членам семьи, молодые же спят прямо на полу, разостлавши соломенный ковёр (щит). Что же касается горницы, то печка устраивается там всегда из кирпича и обязательно «лежанка», дабы можно было со временем полежать на ней, погреться, оттого и называется лежанкой, помещается она в заднем углу горницы. Такая горница разделяется иногда заборкою, в которую вделывается небольшой шкафик для посуды. В задней половине, за заборкою, позволяется спать лишь взрослой девице или парню, смотря по тому, кто из них есть в семье, остальные же члены семейства не спят там.

Это так называемые «передки», предназначаемые для житья летом и осенью, для зимы же устраиваются где-либо сбоку «передка» «зимовки», о которых мы тоже считаем нужным сказать здесь несколько слов. Зимовка — ничто иное, как простая, низкая изба, где и пол настилается прямо на землю; окна в зимовке бывают маленькие, о два стеклышка только. Главная цель зимовок — чтобы было в них тепло, а потому и устраивают их не более как на 4 саженях в длину и ширину, с большою печкою-пекаркой посреди избы[11]. Такие зимовки имеются почти у каждого крестьянина в Тавреньге, лишь в Ширыханове их нет, так как там и передки не что иное, как те же зимовки.

    Назади передка устраивается взъезд, по которому возят на cарай корм для скота, около взъезда - клевы (хлевы) для зимнего помещения скота, затем хлебный амбар и погреб. Посреди деревни, хотя бы она стояла на самом берегу реки или речки, обязательно устраивается колодез, откуда берут воду для скота.

    Вся домашняя утварь, как и обувь, большею частью делается здесь из березовой коры (лыка), исключая, конечно, горшков, кринок, делаемых из глины, и квашни, кадулек, кадцей - делаемых из дерева. Из лыка делаются: лукошко для муки, солоники, чашки, пестери для ношения на плечах пищи, зобёшки, корзинки, хлибницы (дорожная корзинка для пищевых продуктов), бурешки (бурак) и т. п.[12]

    Из земледельческих орудий известны здесь: соха, борона, коса, серп, грабли, вилы для складывания сена в промины[13], молотилы (цепь), пеха, отдавалка[14], крюк навозный и вилы.

    Из экипажей, употребляемых в данной местности, упомянем следующие: а) летняя телега для возки навоза, на ней же и выезжают куда-либо недалеко, одрец для возки снопов с поля, волочни для возки брёвен. У богатых крестьян в числе летних экипажей, имеются и тарантасы, но по устройству своему, они ни чем не отличаются от тарантасов других местностей, поэтому мы и не будем о них говорить; б) что касается зимних экипажей, то они представляют больше разнообразия, нежели летние; прежде всего упомянем здесь о пошовнях. «Пошовни» - небольшие сани, внутри обитые лубом, ездят на них или в гости куда-либо или в церковь. Затем следуют розвальни, которые по устройству сходны с пошовнями, с тою лишь разницею, что розвальни обиваются не лубом, а сосновой дранью да ещё тем, что бывают пошире, с р о з в а л о м, возят на них какую-нибудь кладь. Бревенки - сани для возки брёвен, как показывает и самое название; дровни - сани для возки дров или сена; водовозки - для возки воды. В заключение зимних экипажей упомянем еще о подсанках: подсанки - небольшие сани-салазки, употребляемые тоже при возке бревен. Дело в том, что на бревенки кладется комель бревна, а вершина волочится при этом так, по дороге, и если далека перевозка, то отчасти стирается, делается не круглою, во избежание-то сего в последнее время и придумали класть и вершину бревна на санки-салазки, отчего и дерево не портится, да и для перевозки легче.

 

б) Одежда.

 

   Что касается одежды, то вся она большею частью состоит из домашнего сукна или холста. Женщины в последнее время стали шить свои наряды из покупных материй, причем первое место отводится кумачу. Вот главные из одежд: зимою мужчины для дороги имеют овчиный тулуп, а за неимением его бедные обходятся и халатом из домашнего сукна, называемого «сукманина»; как тот, так и другой шьется с большим воротником. При управе около дому носят полушубки, которые шьют из местных овчин и покрываются холстом-«рядниной». В праздники же носят «троеклинки» - род сибирки с тремя складками назади.

     Женщины в зимнее время тоже носят такие же шубы, что и у мужчин, покрываемые холстом, выкрашенным синею краскою. Но при домашних управах обходятся «понитком» из грубого холста или длиною кофтой из сукманины. Что же касается праздничной одежды в зимнее время у женщин, то одевают они, идучи куда-либо на празднование дня или в церковь, обязательно «холодник», который у богатых шьётся из покупного сукна, а у бедных из своего изделия. Одежда девиц зимою для выхода куда-либо в праздники состоит из пальто, покрытого у богатых сукном, у бедных каким-нибудь казинетом; дома же девицы обходятся кофтой из кумача, по подолу которую оторачивают белым суташем или каленкором. Платья почти не носят в Тавреньге, а имеются более сарафаны, которые бывают из весьма разнообразной материи: из кумача, ситца, канауса, штофной материи и домашней сукманины.

     Летом и осенью мужчины носят в будни балахон из холста (шьется в виде шлафорка) для выхода, а в праздники - сибирки из покупного или домашнего сукна, или же «подоболоцки» (род пиджака) из холста, выкрашенного кубовою краскою; в праздники женщины и девицы из верхней одежды носят в это время кофты из казинету, которые бывают иногда и без рукавов, как напр., «коротейки». Кроме кофт шьются женщинами и «повятушки», отличающиеся от кофты тем, что не имеют сзади талии и боров (складок) и шьются всегда из ситца или кумача. В будни летом девицы обходятся дома одним сарафаном из холста или домашнего сукна, выкрашенного полосками в разные цвета: красный, синий, белый и желтый. Рубашки в будни как у мужчин, так и у женщин обязательно из домашнего холста, но в праздники надевают ситцевые или кумачные, хотя не всюду: в Ширыханове ситцевых рубашек почти не существует. Кроме того в Ширыханове девицы, а равно и молодые женщины шьют себе еще «казачки». Казачок - это род кофты, имеющей сзади три большие складки и «для красы» три пуговицы, по подолу обшивается он белым каленкором, а чаще своим полотном, но в узенькую полоску - один вершок, и немножко повыше этой полоски нашивается еще сутаж в два ряда. Шьются казачки из кумача. Кофта же безрукавка ли «коротенька» шьется из плису, а галуны по ней бывают и серебряные, но вследствие бедности населения такие коротеньки в последнее время стали в редкость и в Ширыханове, хотя их там особенно любили женщины.

    В заключение я должен упомянуть, здесь о «нарукавниках», носимых всеми крестьянами в Тавреньге. Нарукавники - это нечто вроде длинного жилета, шьется он из какого-нибудь пеньковатого трека (трико) или верблюжьего желтого сукна, своей сукманины и просто полотна, смотря по состоянию и по времени года, его назначение - согревать грудь.

    Из головных уборов известны здесь следующие: мужчины носят шапки, которые шьются из овечьих шкур или из заячьих, а также и покупные, большею частью «сажонки» под бобровый вид. Для дороги или работы в лесу служат «долгоушки» из шкур молодых оленей. Летом же все носят картузы. Женские головные уборы состоят из платков ситцевых, холщовых, кумачных и гарусных, а также повойников, кокошников и борушек. Повойники носятся большею частью молодыми замужними женщинами, платки - девицами.

 

в) Пища.

 

     В пище здесь большое разнообразие, особенно осенью, когда нарастут грибы или, выражаясь по-местному, губа, да поспеют и местные овощи - картофель, редька и лук. Из одной редьки делают до 12 кушаний. Понятно, что вся эта осенняя пища малопитательна, но и то хорошо, что бывает ее в изобилии. Не то зимою, а особенно весною и летом, в страдную пору, когда новый хлеб еще не поспел, а старый уже съеден у бедняков (напр., в Ширыханове) и купить не на что; говядины почти тоже ни у кого не бывает и овощи не поспели, а кругом работы по самое горло… Как смогает бедняк в то время - лишь удивляться надо ...

     Зимою скоромный стол у богатых состоит из щей с говядиной, молока кислого или пресного, картофеля в коре, по праздникам прибавляется к этому каша из ячменя и какие-нибудь пироги. У бедняка же редки скоромные щи и молоко, а большею частью овсяные, т. е. из овсяной крупы, затем кислое молоко, если оно имеется, горох или грибы. К празднику пекутся пироги у всех. Постный стол богатые разнообразят, кроме упомянутых постных щей, еще рыбой, треской или сайдой, да соломатом на постном масле. Редька и картофель подается в постный день у тех и других, с тою лишь разницею, что бедняки едят ее без масла, тертую или изрезанную мелко в квасу, а богачи прибавляют туда ложки две постного масла для «скуса».

    Весною и летом пища уже не так разнообразна, как зимою: богачи едят по скоромным дням щи, но из вяленой говядины, т. е. из солонины, высушенной на солнцепеке, а за щами следует молоко с толокном, и прибавляется к этому хлеб, а в праздники «житные» пироги - вот и весь стол богача. Бедняк же и этого не имеет, он довольствуется по-прежнему щами из овсяной крупы, сушеных грибов, если они не все еще съедены, да хлеб наполовину овсяный - вот и все[15]; бывают в праздники и у них пироги, но не житные, а большею частью овсяные. Когда поспеет лук (около 20 июня), тогда из луку делают несколько «похлебок»: луковая трава с квасом и солью, лук вареный и т.п. По постным дням едят богачи то же самое, что и бедняки по скоромным; разве еще добавляют супом из сушеной трески или ершей, покупаемых заблаговременно, еще зимою, к сенокосному времени. Каша из ячной или пшённой крупы варится лишь во время самого сенокоса, да и то далеко не всеми и не каждый день.  

     Но если мы обратимся к осеннему времени, то всех кушаний, какие бывают на крестьянском столе (хотя не за раз, конечно), и не пересчитать! Мы уже не будем говорить ни о постных или скоромных щах, а скажем лишь о тех из кушаний, что в это время приготовляют из овощей. Возьмем, напр., картофель: его едят и просто так, в коре, едят, очистивши кору и изрезав намелко, с маслом, едят толченый, смешав с молоком и проч. А также и относительно редьки и лука: едят их крошеными в воде, в квасу, едят редьку и тертою, с маслом и без масла, с квасом и так - «голью». Из картофеля тертого делают кашу, куда кладется еще толченое конопляное семя, и смесь эта, получающая, впрочем, название каши, ставится в печь ненадолго, и когда сверху немножко позажарится, считается готовою. Из картофеля же делается и «селянка», получающая свое название потому, что в смесь тертого картофеля и воды кладется еще несколько штук яиц, тоже для «скуса». Приготовляют кашу из молока и житной муки, и она носит не очень лестное название: «размазня». Каша делается из всевозможного, даже конопляного семени, смешанного с мукою, наконец из репы, и последняя называется «рипницей». Из грибов варят супы - как из сырых, просоленых, так и из сушеных, но искрошенных намелко. Последнее кушание называется «губница».

     Кроме перечисленных кушаний осенью во время «дожинок», т.е. по окончании жатвы, делают еще «соломат». Соломат - самое лакомое блюдо во всей местности и делается. он таким образом: на воде (конечно, кипяченой) замешивают густо толокно и, посоливши, кладут в эту смесь скоромное масло, а затем и едят ложками. К масленице варят овсяный кисель, который едят с молоком и варят его в огромном количестве, чтобы хватило на всю масленую неделю. Делается ещё так называемая «заварка»: это смесь овсяной муки и кипячёной воды. К святкам, надо ещё сказать, девицами варится брага, которою они и угощают своих женихов. Брага приготовляется так: нальют в горшок воды и замешают туда овсяной или ржаной муки известное количество, после чего горшок герметически закупорят и поставят его на ночь в печку. Наутро разведут эту смесь ещё водою и, прибавив немного хмелю, поставят горшок опять в печку, только в жарко топящуюся, дабы смесь прокипела, и, когда она скипит, дают отстоять, а затем пьют ее стаканами и потчуют свою молодежь.

     Относительно же пирогов, то их здесь тоже большое разнообразие. Пекутся они из теста ржаного, овсяного, житного, горохового или сделанного из смеси разной муки. Начинка их бывает рыбой (треской или палтусом), грибами, соломатом, капустой, репой, луком, картофелем и т.п.

     Вот некоторые названия пирогов: Житники, приготовляемые так: делается из ржаной муки сочень и накладывается на него из ячной (житной) муки тесто, с краев сочень защипывается, дабы не расползлось тесто и пирог готов в печку.

     Коровашки - простые пироги из какого-нибудь теста.

     Картофельные поливахи приготовляются так: делается обыкновенный пирог - коровашик и сверху поливается толченым и смешанным с молоком картофелем, затем ставится в печку. Так же приготовляются и гороховые поливахи. Все пироги с начинкою носят название по роду начинки, напр., если начинка состоит из грибов – то губники, из репы - «рипники», из рыбы трески - тресковники и т.д.

     Что же касается таких печений, что только, по нашему мнению, в этой местности и приготовляется, то следует упомянуть здесь о пироге «калитке», «хворостке», «колобке» и «шаньгах». Калитка приготовляется из «шастаннаго» теста[16] и довольно значительных размеров фунтов до пяти, середину же этого пирога наполняют соломатом. Едят его в какой-либо праздник и всею семьею вместе. Хворостки - это соченьки из житной муки с маслом или сметаной. Колобки делаются круглой формы из овсяной муки и поденья (оденок масла) или сметаны. Шаньги[17] - пекутся из житной муки и помазываются сверху маслом, а если они приготовлены на поминовение родителей или вообще кого-то из умерших родственников, то помазываются снизу. Шаньги пекутся большею частью в дни поминок или заговений.

Предания, городища и находки.

     Преданий про старину, в особенности про народ, известный под именем Чуди, очень много в данной местности; можно не преувеличивая сказать, что в каждой деревне есть свои предания о Чуди и вам укажут, где, собственно, жили они, укажут также и следы их жилья. Из этого можно заключить, что Чуди были здесь аборигенами края и русское племя уже впоследствии явилось сюда и вытеснило их далее на север, в «Корелу». По всем преданиям Чуди занимались хлебопашеством и, главным образом, охотой на пушных зверей, но редко разбоем; вообще этот народ был смирный, дружелюбный. Но так как край этот и в настоящее время еще мало населённый, покрытый густыми, темными лесами, а в то отдалённое время, понятно, был совсем непроходимый, дикий, то забегали сюда от преследования властей и жили нередко настоящие, заправские разбойники.

      Так, например, по словам крестьянина деревни Зеленой Черноусова между деревнями Лыцным Боровским Тавренгской волости и Олюшином Морозовской волости на половине волоку - волок этот 22 вер. - в котловине меж двух больших по длине своей гор в прежнее время жили беглые солдаты числом 40 человек. Занимались они разбоем и грабежом в соседних деревнях и награбленное имущество уносили в этот лог, который поэтому и в настоящее время еще называется «разбойным логом». Разбойники нередко приносили туда вместе с награбленным имуществом и молодых женщин, случайно попавшихся им в лесу или в деревне, но находившихся без защиты, и горе было тогда несчастной: ее держали там в логу по две-три недели и до того замучивали, что еле живую выпускали оттуда, предварительно взявши с нее клятвенное обещание не открывать их жилища (впрочем, часто завязывали глаза ей, чтобы она и сама не знала, куда ее тащат) и причины своего отсутствия своему мужу, отцу и т. п., а сваливала бы это на черта, лешего, что он де водил меня по лесу. Не исполнившей этого наказа грозила смерть. В этом логу, в горе, сделан был у них поселок-нора, который сверху был покрыт камнями, а дым от печки

был проведен в дупло громаднейшей осины, дабы он рассеивался в высоте и с земли не был бы виден. Поселок их никому не был неизвестен, кроме одного крестьянина по фамилии Мякшикова, о котором будет речь впереди. Когда «наши» будут преследовать их, то они убегут в лес и совершенно как бы исчезнут там - никто не мог их найти. Вероятно, поэтому в некоторых преданиях этих людей называют «волшебниками», приписывая им чудодейственную силу, способность превращаться в животное и т. п. Но мы будем продолжать это предание пока только со слов Черноусова. - С жителями деревни Лыцно­Боровской, как ближайшими соседями, разбойники жили дружно, особенно дружен был атаман их с крестьянином той деревни Мякшиковым, потомки которого и до сих пор живы. Через Мякшикова разбойники впоследствии и приняли смерть. Дело, по преданию, вышло вот из-за чего: сам ли атаман или кто-либо другой из его шайки раз украл у Мякшикова все толокно из лукошка (по другому преданию - закром муки) и в пустое испражнился. Это Мякшикова сильно оскорбило и между ними произошла в лесу ссора. Крестьянин пригрозил разбойнику, что долго он здесь не проживет. В ответ атаман похвалился силой. Тогда Мякшиков вырубил две щепки, себе из осины, а ему из березы и говорит: «Если ты меня сильнее, то изгрызи зубами мою щепку, а я твою изгрызу». Разбойник, как ни грыз, но осиновой щепки не мог перегрызть, а Мякшиков его березовую всю изгрыз. Видит атаман, что Мякшиков сильнее его, повесил свою голову и побрел в свое логовище. Мякшиков же, недолго думая, сбунтил весь окрестный народ, вооружил их чем только мог и стал собираться на бой с разбойниками, взявши с собою петуха. Когда петух пропоет свое «кукареку» (обыкновенно в полночь), тогда и решено напасть на разбойников, которые в это время спят крепким сном.

       Петух пропел. Двинулись к логовищу. Мякшиков и говорит своим товарищам: «Смотрите на то дерево, - указал он, - и заприметьте, куда идет дым. Если на нас, то нам не победить, а если от нас, то победим!» Посмотрели и видят, что дым идет прочь от них. Обрадовались «наши» и бросились к логовищу. Так и случилось: не успели разбойники подняться со своих постелей, как «наши» уже окружили их со всех сторон. Видит атаман, что проспали, что дело их погибшее ... Некоторые из разбойников хотели было защищаться и бежать в леса, но атаман запретил им. «Видно, - говорит, - нам пришло время погибать!» «Эх, брат! - обратился он затем к Мякшикову, - не из-за чево ты розсердился на меня» ... Выстрелив в себя из пистолета, атаман тут же повалился на землю. Наши всех разбойников прибили, а ружья их разделили между собою. Ружья были у разбойников большие, «фузеи», и в недавнее еще, сравнительно, время можно было их видеть в Тавреньге, так как они хранились долго у многих крестьян.

      Другое предание говорит, что тут жили волшебники, волшебство которых заключалось в том, что их ничем не могли взять, победить, так как они из своего логовища пускали в «наших» огонь. Бывало, как только наши подойдут к логу, так оттуда целые головни с огнем и полетят на них, и нет возможности подойти близко к логу. Взять их нашим удалось лишь тогда, когда нашелся колдун Мякшиков, равный ихнему, и начал пускать встречные головешки обратно в их логовище. Увидя это, главный волшебник сам сдался нашим и, чтобы его долго не тиранили, а убили бы сразу, сам даже научил наших, как это сделать, а именно, ударить по голове осью из-под телеги, что наши и исполнили.

    Еще есть предание о том же, записанное нами со слов крестьянина деревни Лыцно-Боровской Ивана Григорьева. Будем передавать его словами: «В старину действительно жил тут (в «разбойном логу»), народ, разбойники, и знались они с нашим мужиком Мякшиковым, который малолетком ищо быв взят разбойниками и довго у них жив, ему дали прозвище «Байданович», и он всю ихную подноготную узнав и сбежав. После этого жив дома, а когды у ево пошутили разбойники в дому (об этом мы уже говорили), тогда Мякшиков собрав всю волость и похотев отомстить. Преж всево он похотев узнать: действует ли ево заговор, который он выучив там, живши с разбойниками. Вот он взяв петуха и, «заговорив» ево, и велев всем стрилеть в ево, но как не стрилят а петух только скокочот -ничево ему не делаесё. «Ну, робята, - говорит Мякшиков, - мы победим их, а нас не убьют!» Вот он заговорив всю свою артель, в полночь и пошли в лог. Приходят, а там все спят замертво. Вот Мякшиков сняв у атамана сапог с левой ноги и ударив им атаману прямо по носу, у того так и хлынула кровь из носа. Все разбойники перетрусились, пустились в бегство. Которые разбежались, а других наши убили, и атамана убили. Стан у разбойников был каменной в горе. После их находили прежде мешочки серебра, а один мужик из Олюшина, по прозвищу «Секир», так тот и много будто бы нашел этово серебра».

     Лог этот пишущий эти строки лично видел, но, к сожалению, никаких следов о пребывании там людей в настоящее время не оказалось. Отлогие скаты с гор тянутся на несколько верст, но круто спускаются и соединяются в одно место сажень по 10-ти с той и другой стороны - только.

     В шести верстах от деревни Зеленой, на так называемом «Шестакове» пеннике, в прежнее время жили Чуди, которые занимались хлебопашеством и охотой, следы их пашни и до сих пор заметны, несмотря на то, что на тех местах, где была пахота, вырос уже громадных размеров сосновый лес. Тут же находится колодец, в который, по преданию, Чуди зарыли все свое богатство и сверху завалили каменными плитами. Дно колодца, если верить зеленовцам, и до сих пор действительно представляет собой каменную плиту.

     Близ деревни Якушевской Тавренгского Общества по правому берегу реки Вели, есть городок. Ныне все то место называется «городовое поле», которое и распахивается крестьянами той деревни.

     Предание, связанное с этим городком, и записанное со слов крестьянина деревни Якушевской Антона Сидоровского, говорит следующее: Тут жил некогда народ Чудь и не платил этот народ никому никакой дани. Когда же стали делать перепись и подводить людей к закону, то народ этот, не устоявший против нашей силы, побросав свои богатства в залив реки, сделал себе громадный плот и уплыл далее вниз по реке Вели. Занимался этот народ земледелием, охотою, ремеслами и торгом. Была у них мельница тут, остатки мельничных принадлежностей находили еще на памяти Сидоровского. Кроме мельницы они имели еще и кузницу, где выделывали очень искусные замки и топорики. Впоследствии наши мужики часто таковые находили тут. И недавно еще, лет тридцать назад, найден был замок и топор. Замок был взят местным священником, отцом Осипом Кирилловым (ныне уже умершим) и послан был им куда-то, а топорик приобретен пишущим эти строки. Сплав песка и железа до сих пор находят в поле. Был у Чуди и колодец, из которого они брали воду и возили в свой городок. Городок находился над самой рекой, а так как спуск в нее у самого городка был такой крутой и обрывистой, то, действительно, жителям ничего не оставалось делать к получению воды ближе, как через кузницу проложить дорогу к реке, где они устроили, как сказано, и мельницу, и колодец.

       По другим преданиям Чудь сбежали оттого, что, как были «нехристи», то их хотели наши, в свою веру привести, а они не пожелали, сделали себе плот да и уплыли вниз по реке Вели, а имущество свое зарыли против самой городовой стены на другом, левом берегу реки Вели, в саженях 10-ти от воды, под большую сосну. О таковом кладе были где-то «описи», но в настоящее время утеряны, да и сосен тех уже нет. Сохранилась только одна, но и та стоит сажень на 30 выше по течению реки, против указываемого преданием места с «кладом».

          Городок этот находится на правом берегу реки Вели и на крутой горе, вид с которой очень живописен. Очевидно, у его обитателей был изящный вкус. Стоит только взглянуть на эту, вероятно, некогда бывшую тут гавань, где могли помещаться сотни судов, чтобы убедиться в том, что выбор места для торга был сделан удачно, даже очень удачно. Принимая во внимание, что у здешнего народа была устроена и кузница, и мельница, - нельзя не прийти к заключению, что либо Чудь были развитым и культурным народом (а это весьма сомнительно), или это были не они, а какие-нибудь беглые новгородцы, скрывшиеся «в леса» от гнева Ивана Грозного. В самом деле, предание еще говорит, что городок этот был в то время центром пушной торговли с Чудью, которые проплывали туда с верховья реки Вель на своих «кораблях» из соседних местностей Олонецкой губернии. Случалось, что их корабли (скорее всего лодки) разбивало бурей. Так, например, предание, услышанное от Соболева в селе Пономаревском, говорит, что однажды чудской корабль разбило близ деревни Фофанихи, отчего то место, где он утонул (теперь это пожня)и до сих пор называется «корабельным». Раз это так, то очень вероятно, что жили тут никто иной, как беглые новгородцы, исконе любившие поторговать, особенно покупать и выменивать у разных инородцев пушные товары. Не мудрено, что наши «власти», узнав впоследствии об их местопребывании, возможно, хотели обложить их известной данью за право торговли, а те не пожелали платить и уплыли дальше, на новое жительство куда-либо. Все это было в порядке вещей в то время, но только как согласовать с этим слово «нехристь», каким именует их предание?

        Народное предание, записанное со слов крестьянина деревни Коняшевской Андрея Софронова, говорит, что вблизи этой деревни, в устье речки Большой Томанги, в «досюдное» время жила партия беглых солдат, сбежавших со службы. У них устроена была тут истопка, где они жили очень долго. Куда впоследствии они девались, об этом предание умалчивает... Очевидно, в прежнее время бегство со службы было заурядным явлением.

 

 

План городка при деревне Якушевской

 

 

 

1. Деревня. 2. Городовой вал, длиной 90 саж., высотой 1-1½саж. 3. Поле, назыв. «Городовое». 4.Городовая стена, длиной 30 саж., высотой 1½ арш. 5. Выступ горы, по скату над рекой сажен 12-15. 6. То же самое, на две сажени понижe. 7. Место кузницы. 8. Колодец. 9. Мельничный вал,. 10. Пожня «Подгородище». 11. «Поганное» болото. 12. «Чистое» болото

Расположение всего городка:

     Городовой вал находится от деревни в 60 саженях; от вала до городовой стены - 60 саж., от стены до кузницы - около 70 саж., от кузницы до колодца -30 саж., от колодца до реки -20 саж.

   Близ деревни Ермаковской, по словам крестьянина Федора Бубнова, тоже в прежнее время жили люди, но то были, по преданию, Чудь. Жили они против Чирьякова плеса р. Вотчицы, а на реке этой была устроена у них мельница, слань которой и до сих пор заметна. Там, где прежде жили Чуди, в настоящее время распахана полянка, при распашке которой находили топоры, отличающиеся от нынешней формы тем, что острие их было узкое, а сами были длинные.

    При распашке пустоши «Теврихи» крестьянами деревни Малой Горы, находили кирпичи и камни, а также заметны были борозды от древней пашни. Предание, по, словам крестьянина той деревни Мирона Алексеева, говорит, что тут  жили Чудь, у которых были устроены жилища в горе, около которой и в настоящее время находятся груды обломков кирпича и камня, каковые груды и называются по-местному «каменцы»; около каменцев была громадная яма, как бы колодец, но завалена теперь землею. За речкой Самсонихой и в настоящее времы есть яма «страшонная», по словам вышеупомянутого крестьянина, но кем она вырыта была и для какой надобности - старики ничего не говорят.

Около деревни Лыцно-Завельской, в поле, по преданию, есть клад, зарытый разбойниками. Клад этот находится под большим камнем и состоит он из двенадцати фузей (ружей), наполненных червонцами. Камень этот увезен одним крестьянином под заклад гумна, но клада под ним не оказалось. Однако крестьянин Верещагин, живущий в той же деревне, года 4-5 назад, распахивая землю, нашел мешочек с медными монетами, каковые и передал будто бы местному исправнику для обмена в казначействе на новые монеты[18] . Замечательно, что деньги находились в холщовом мешочке, обвитом берестою, и мешочек этот совершенно сгнил, а береста была цела, и деньги в ней еще могли храниться невредимо много веков. Должно быть, поэтому, известно было и в прежнее время противогнилостное свойство бересты (Сообщение волостного старшины Вострокнутова).

    Близ деревни Семеновской в прежнее время жили Чудь, так еще сравнительно недавно, говорит крестьянин той деревни Василий Андреевский, при распашке Ромахина поля находили обломки кирпича от их печек.

В селе Пономаревском, а равно и в деревне Зеленой, есть такое предание, что первыми колонизаторами здешнего края были некие Шестаков и Распопа. Откуда они пришли сюда, - предание умалчивает, но Шестаков жил близ деревни Зеленой, а Распопа - близ села Пономаревского. Владения их были обширны, что видно по названию их именем урочищ, раскинутых чуть не по всей Тавреньге.

     Жилище Распопы было укреплено на громадных, в два мужских обхвата, столбах, один из каковых столбов еще на памяти стариков был вытащен из земли из-за того, что тут по каким-то «описям» должен быть клад; но клада с деньгами не оказалось, а нашли только пустой мешочек, тоже, что и в деревне Льцно-Завельской, обвитый берестою, которая вполне уцелела. Крестьяне, очевидцы этого, утверждают, что тут было колдовство какое-нибудь положено. Куда делись Шестаков и Распопа, предание умалчивает, только говорит, что Распопа все свои владения продал некоему Лушкову, фамилия последнего существует и по настоящее время.

      После долгого времени появился в Тавреньге некто Потаков и тоже завладел многими лучшими землями и производил вновь расчистку сенокосов и распашку земли на многие десятки верст, но вскоре случилось крепостное право, которое положило конец его захватам или, выражаясь по-ученому, «свободной заимке», а также и личной перекочевке его с места на место. Крепостное право ему было так «не любо», что он даже заплакал при этом известии, так как он не любил жить долго на одном месте и сюда явился уже на восьмое место в течение своей жизни; крепостное же право, как известно, положило конец подобному бродяжничеству.

    В двух верстах от села Пономаревского прежде жила Чудь, и устроен был у них городок, где они и торговали; были даже ярмарки. Место это в настоящее время частью распахано, а частью заросло лесом; были тут прежде и колодцы, но теперь засыпались землей.

В «Пропалой» били[19] есть каменная гора, которая была будто бы сделана искусственно Чудью, где они жили и все свое имущество под нею хранили. Крестьянами ближайших деревень были делаемы несколько раз попытки разыскать этот клад, но кончились безуспешно, так как камни оказались таких громадных размеров, что поднять или хотя бы сдвинуть с места не хватало силы у искателей клада. Биль эта находится в пятнадцати верстах от деревни Великополя.

     По сообщению крестьянина деревни Великополя Алексея Ерасимовского, клад этот находится за Гремучим ручьем возле речки Сямженьги и состоит он из разных дорогих сокровищ от ограбленных разбойниками где-то трех церквей. Около же самой деревни Великополя прежде находили сошники от сох, и, по преданию, тут прежде жили Чуди, которые и занимались хлебопашеством; следы их пашни, а равно и каменцы - следы их жилья - заметны еще и теперь. Чудь жила ранее разбойников. Об исчезновении ее предание говорит следующее: Когда православная вера стала распространяться из Вологды и здесь, то Чуди, не желая изменить вере своих предков, наметали (сбили) себе нужное количество плотов и уплыли вниз по реке Вель к Архангельску, Предание также говорит, что здесь некогда был винный завод, на котором курил вино местный крестьянин этой же - Великополя-деревни. Завод был устроен на ключу, недалеко от деревни, еще в недавнее время нашли на том месте железный обруч с чана.

     Возле деревни Зубакинской, по сообщению крестьянина той деревни Авакума Второва, есть городище, как и при деревне Якушевской, и тоже над самой р. Велью, между ручьями Фетюфином и Плишкином. На этом городище есть небольшая, но чрезвычайно крутая горушка - холм, на ней или около нее и жили в прежние времена Чуди.

     Около деревни Пуминова, по сообщению крестьянина той деревни Никифора Андреевского, тоже в «досюдное» время жили Чуди, и был у них устроен свой поселок, каменцы от которого и до сих пор сохранились. Поселок этот находился на том месте, где теперь распахано поле под названием Большое, и Чудью зарыт тут, по преданию, клад, отчего часть этого поля и по настоящее время носит название «кладовечье». Каменцы расположены между собой в виде правильного полукруга.

    Против деревни Дьяковской (Нижней Подюrи), на правом берегу р. Подюги, прежде тоже жила Чудь, и была у них выстроена целая деревня, носившая название «Лобановой горки»; следы этой деревни, а именно обломки кирпича и каменцы, заметны и по настоящее время. На левом берегу Подюги, возле ту же деревню Дьяковскую, тоже жил какой-то народ, но предание не говорит, что то были Чуди; у этого народа тут были выкопаны и колодцы. В настоящее время место это находится под пашней, поле, которое поэтому и называется «колодецным».

    Посреди реки Подюги, в пяти верстах от деревни Велико-Николаевской (в Верхней Подюге), считая вниз по течению, есть так называемый «Богатой мыс», где, по преданию, в древние времена утонуло судно, нагруженное медною посудою, поэтому и сам мыс образовался, и назван был впоследствии «Богатым».

     В 2½ верстах от деревни Велико-Николаевской (в Верхней Подюге), на левом берегу р. Подюги, есть городище, имеющее форму неправильного квадрата. Городище это находится на проселочной дороге, ведущей с Верхней на Нижнюю Подюгу, от реки он отстоит в 40 саженях, высота городища или «городка» к реке, считая по покатости 100 шагов или 30 саженей, а отвесом приблизительно сажень 10-12, а вокруг всего городища 436 шагов или 145 саженей. По направлению к р. Подюге есть выступ сажени на две пониже вершины городища, возле его - небольшой продолговатый лог. Вся земля, занимаемая городищем, густо покрыта камнями, в особенности по краям его, где камня навалено в 4-5 рядов сверх земли, как будто прежде была тут стена или вал, впоследствии рассыпавшийся. Предание, записанное нами и со слов крестьянина деревни Велико-Николаевской Ксенофонта Порозина, говорит следующее: тут прежде жил какой-то народ, и был устроен у них город весь из камня, но каким-то другим народом жители этого городка были убиты, и сам город был разрушен. Другое предание говорит, что камень этот выпал из тучи. Но так или иначе, а вся эта гора состоит из камней, земли почти совершенно нет, да и камни все «посильные» людям и как будто уложены руками. Так, например, рассказывает Порозин, что из их деревни один мужичок рылся в этом городке, выкопал яму около двух саженей глубины, но и там все такой же камень находил, как и на поверхности. Замечательно, что по за городищу камня почти совсем нет.

     В 5-ти верстах от этого городища, вверх по течению речки Кварзанги, как говорит предание, действительно жили Чуди. Из жизни их известно лишь одно, что в один год они страшно голодали, и дело дошло до того, что «нашим» нельзя стало оставлять дома одних женщин или детей, - силой отбивали у них короваи хлеба, отчего то место, где они жили, и до сих пор называется «коровашик»:

     Кладов в Верхней Подюге, по преданию, три: первый, на Майдановой пожне - зарыт на небольшой горушке; второй на Поточной горе под камнем, на котором было изображено конское копыто. Камень этот, будто бы, взят уже одним крестьянином под заклад гумна, но кладу под ним не замечено. Третий клад находится в местности, называемой «гарь», и тоже зарыт под камнем в горушке. Были сделаемы местными крестьянами попытки к отысканию этого последнего клада, но безуспешно, так как вся горушка состоит из камней-плит, поднять которые или хотя бы сдвинуть с места крестьяне были не в состоянии.

      Близ деревень Русинова и Грибановой-Горы (в Ширыханове), в местности, называемой «Костыли», и у ручья Пурново, по преданию, в прежнее время жил какой-то народ; одни называют его Чудью, другие - староверами. Были у них погреба и колодцы, в одном из последних даже зарыта ими серебряная столовая посуда, была у них и часовня, только по своей вере. Говорят, что следы этих строений (кирпичи, камни, ямы) и до сих пор заметны. Сбежал отсюда этот народ оттого, как говорил крестьянин деревни Русинова Терентий Челпанов, что начали их принуждать силой перейти в нашу православную веру, а они этого не хотели и скрылись «в леса». Рассказывают далее, что одна девица не успела убежать, так бросилась в колодец и утонула, а другая - дома заколола себя ножом.

     Тот же Челпанов говорит, что около этих деревень жили еще 40 разбойников, жилищ у них не было устроено, а жили прямо на земле, на мысу среди Кунева болота и занимались грабежом окрестных селений на далекое расстояние. Дело доходило до того, что от их разбоя и грабежа просто стоном стонал народ; идя на работу уж ничего не оставляй в доме, - все покрадут, а женщин насиловали. Между тем поймать, прибить их было чрезвычайно трудно, так как подойти к ним топким и вязучим болотом - дело нелегкое, да они же были и крайне осторожны: оставляли всегда около своего мыса человека на карауле, который залезал на высокую сосну, откуда, обычно незаметным образом, и давал знать своим товарищам в случае их подхода к болоту, когда на нем есть и «наши», и те, конечно, разбегались по лесам. Но наконец, нашелся и из наших один «способной», который перехитрил разбойников, это был некий пономаревич (сын пономаря) с Мехреньги, Олонецкая губерния, который собрал партию народа, вооружил кого и чем мог и отправился изгонять эту «разбойную» шайку. Придя к Куневу болоту, пономаревич велел своей артели переобуть лапти, надеть пятками вперед, а носками назад и так шествовать к разбойному мысу. Это им было сделано для того, чтобы разбежавшиеся на разбой и грабеж разбойники не пугались их следов, а собирались бы к своим жилищам или, вернее сказать, в излюбленное место для ночлега, что «наши» были да ушли. Подойдя к мысу, пономаревич заметил на сосне человека и приказал заколоть, караульный соскочил с дерева и хотел было убежать, но Васька Соболев догнал его и заколол. После этого пономаревич всех товарищей своих рассадил по тайным местам. Разбойники скоплялись не в одно время: соберется 5-6 человек к болоту и, заметив следы наших, по ним увидят, что те вернулись обратно, к тому же не получая с сосны никакого сигнала, вполне уверенные в безопасности своей, подойдут к мысу, а пономаревич со своей артелью тут как тут, - не успеют те и в себя прийти от неожиданности, как их всех наши и прикотют. Таким образом, вся разбойничья шайка в одну ночь была прибита пономаревичем, ни один человек не спасся.

Против деревни Хмелеванской (в Ширыханове), за рекой Подюгой, тоже в прежние времена, по словам крестьянина Михайла Боровикова, жили Чуди или другой какой-либо народ. Народ этот жил мирно, но куда они исчезли, - предание умалчивает. Там же, около речки Тавреньги, в одной версте от проселочной дороги есть три замечательные ямы: глубиной они будут сажень 10-12, а в окружности по поверхности земли около 8 саженей, дно же имеют узкое, но воды в них нет. Что это за ямы? Неизвестно. Говорят, что будто бы когда-то оне образовались сами собой - сделался провал земли ... Уж не землетрясение ли бывало?..

    Близ деревни Вельцевской или попросту «Вельцы», как зовется она там, на ширыхановском волоку есть гора «Калитка», на которой прежде жили Чуди, был у них там городок, а сама гора служила им крепостью. Вся гора, можно с уверенностью сказать, искусственно сделана, насыпная, а не естественно образовавшаяся. Вся местность вокруг городка называется «городовым бором», урочища около городка или крепости, так сказать, называются «Пырьевская» (пожня), «Уземца», «Городской ручей», «Брод». Городок этот на левом берегу р. Подюги, в 40-50 саж. От последней и имеет вид как бы крепостного вала или сторожевого поста. Длиной стена или вал имеет 265 шагов или около 90 саж., высотой по отвесу 8 саж., к реке, в конце горы имеется небольшая площадь, около 100 квадратных саж., в остальных же местах гора совершенно овальная, и все это заросло большим сосновым лесом. Вокруг городка - низина, как бы земля была взята на эту гору или крепость, немного подалее, саженях в десяти, опять идет возвышение, и тянется оно гребнем около одной версты все по дороге в Ширыханово; видом то возвышение похоже на берег вокруг какого-нибудь озера или болота. Очень может быть, в прежние древние времена тут было топкое, болотистое место, как раз посреди его, ради неприступности, и была построена Чудью эта крепость с городком.

     Кроме того в этой деревне существует еще предание, как говорил пишущему эти строки крестьянин той деревни Евдоким Жуков, что в четырех верстах от деревни, в местности, называемой «Стрелицы», тоже в прежнее время жили Чуди, и занимались они хлебопашеством и охотой за пушными зверями. Лет 30-40 тому назад найдена была на сосне повешенною их соха, устройством своим несколько разнящаяся с теперешнею; следы же борозд их пашни заметны и до сих пор; есть ямы, как бы то были прежде колодцы. Неподалеку от этого места, на горе Яте, говорит предание, зарыт в землю Чудями клад, но из чего он состоит - предание умалчивает. Были делаемы попытки со стороны крестьян дер. Вельцевской к отысканию этого клада, даже не однажды рылись в земле, но ничего не могли найти. Куда скрылась Чудь и по какому случаю, - неизвестно.

       На расстоянии одной версты от деревни Давыдовской (Хмельники) была в прежнее время еще очень большая деревня, как говорил нам крестьянин Рудаков, называющаяся «Великой Двор», и была первою в волости по числу дворов, но жители этой деревни «сбежали». Вот как это случилось. Когда вышел закон брать «подымный» сбор, то жители этой деревни до того испугались этого налога, что, не долго думая, собрались, уложили на возы все свое имущество и уехали неизвестно куда, а для того, чтобы их соседи, жители других деревень, вскоре не узнали об их бегстве, они, уезжая, затопили печки, дабы все видели дым из труб и не подозревали бы, да оставили и петухов, чтобы слышно было их пение. Когда узнали соседи, то действительно обнаружили, что оставлены были одни петухи, а все остальное увезено. Какой тут народ жил, наши ли, чудской ли, - предание умалчивает. После, через много лет уже, будто бы старики видали внука сбежавших в Москве, да и в Петербурге будто бы до сих пор есть купцы Тыригины, которые якобы происходят от сбежавших отсюда крестьян бывшей деревни Великого Двора. В этой же деревне Давыдовской есть поле, до сих пор носящее название «Тыригино»[20], данное по фамилии сбежавшего крестьянина, как впервые распахавшего это поле.

   Но Чудь все же жила здесь, говорит Рудаков, и занимались они кроме хлебопашества и охоты еще и рыбною ловлей; так, например, и до сих пор около деревни Тончиковской поперек реки Вель существует их каменная стена - «заезок», в которой они ставили морды (верши) и Ванды. Против этой каменной стены, в 100

саженях от реки Вели, есть курган, называемый «Пупцик», в окружности он имеет у подножия 90 саж., подъем на него - 45 шагов или около 15 саж., наверху площадь в длину 7 саж. По преданию под этим «пупциком» зарыт клад Чудью. Курган этот был несколько разрыт окружным надзирателем Вельского удельного имения г. М., но ничего не найдено. Около этого же места был у Чуди колодец, в который они опустили разную посуду и другую домашнюю утварь, из серебра сделанную, но колодец этот в настоя­щее время затянуло землею (сообщено крестьянином Федором Лискичем).

    О каменном стане в «Пропалой» били, по словам Федора, Лискича, есть еще следующее предание: стана этого никто из наших крестьян не знал, так как находится он далеко от деревень в суземе[21], куда никто и за охотой не ходил. Но вот раз к нищему Евплу на Ваге подходит какой-то старичок и говорит ему, что «в такой-то биле, столько-то верст от деревни, около такой-то речки, пойди и найдешь каменный стан, тут жили разбойники и все награбленное имущество зарыли под этим станом, одного серебра пивной котел зарыт» ... Нищенький этот приходит в Хмельники и рассказывает то одному, то другому крестьянину об этом; обрадовались мужички, собралась целая артель и пошли искать этот стан. И что же? Как говорил нищенький, в том месте действительно нашли каменный стан, но сколько ни рыли землю, сколько не отваливали каменья, однако, клада не сыскали. «Не дался в руки», - заключил Лискич.

     В Кулижном поле деревни Тончиковской есть тоже небольшой холм и тоже называется «пупцик», в середине которого, по преданию, говорил нам крестьянин той деревни Григорий Маурин, есть клад серебра, зарытый Чудью, которые около деревни этой долго жили. Далее, говорит предание, Чуди скрылись в леса и навек покинули свое убежище в здешнем месте из-за того, что с них стали требовать какую-то дань, а они не пожелали платить и разбежались все по диким лесам.

    Около деревни Заручевной (Тавренгского острова), по словам крестьянина Степана Пестерева, в прежие времена тоже жили Чуди, и занимались они хлебопашеством и охотой. Следы их пашни - борозды - и до сих пор еще заметны в месте, называемом «Федеево», что в поскотине. Убежали они отсюда тоже из-за дани, которую стали требовать с них. Какая то была дань, и кто требовал? Об этом предание умалчивает. После того один крестьянин дер. Першенской нашел топор (секира). Эта секира или, вернее, обломок ее приобретен мною.

     Около деревни Слобочкова [Слободчковской - Ред.], по словам крестьянина Федора Кожевникова, в прежнее время тоже жили Чуди, и занимались они хлебопашеством и охотою. Следы их пашни - борозды - и до сих пор заметны, хотя тут вырос уже довольно крупный лес; заметны также ямы, каменцы и т.п. Жили они на двух горушках, называемых: одна «Лисьей», а другая - «Подострожной».

  Около деревень Фофанихи и Харитоновской тоже жили Чуди, но это предание мы буквально передадим здесь теми словами, как рассказывал крестьянин той (Фофанихи) деревни Илья Хайдуков, слывущий сам потомком Чуди: «Около нашей деревни действительно жила Чудь, за Шурханихой (полянка) и была у них фабрика, только чево они делали, не знаю, около фабрики был родничок (колодец), яма эта и ноне знать. Чуди погибли, вот как было дело: выкопали ямы глубокия, наставили столбов, навалили сверху каменья, зализли туды, столбы подрубили, их всех и задавило ... Нас и теперь ищо зовут Чудями, и я хотев было переменить фамиль свою, будто не русская, да поп не дал, говорит: все равно фамиль, только молись Богу» ...

    Близ дер. Копчевской [Попчеевской - Ред.], в местности, называемой «Заотводновский мост», тоже жили Чуди, занимавшиеся, как и всюду, хлебопашеством и охотою, борозды их пашни, а равно и каменцы от жилья, заметны и теперь. «Но куды они декнулись[22], - говорит крестьянин той же деревни Иван Симановский, - того неизвестно». Под рощею на Боровой (пожня), в горушке Чудью был зарыт клад, и многие крестьяне искали его, но клад «не дался в руки».

     Близ деревни Кузнецова, в острову, в местности назыв. «Сенной бор», в прежнее время, по преданию, тоже жил какой-то народ, занимавшийся хлебопашеством, потому что следы пашни и до сих пор заметны, хотя все это место заросло уже громадных размеров лесом (сообщ. старшины Вострокнутова).

     Возле деревни Боровской, в поле, есть чудской городок, имеющий форму насыпи, вала, тянущегося по край поля к р. Тавреньге. Длиною эта насыпь, переходящая через проселочную дорогу, около 50 саж., высотою около 1 саж. В этом поле, по словам крестьянина Алексея Поздеева, есть рвы и каменцы от жилищ Чуди, но куда этот народ скрылся, - предание умалчивает.

     В заключении считаем не лишним сказать несколько слов о церковных древностях в данной местности и о связанных с ними преданиях народа.

      Так, например, в Николаевской-Вельцевской церкви есть замечательная в своем роде свечка: она имеет в длину 1½ арш., толщиною в диаметре 6 вершк. - это целое бревно. История этой свечки связана с явлением иконы св. Николая. Чудотворца, находящейся в той же церкви. Предание говорит так: Некая благочестивая жена дер. Вельцевской, раз придя в свой хмельник с целью очистить его от сорной травы, вдруг увидала там эту икону, стоявшую у колышка с хмелем, и перед иконою светилась именно упомянутая свечка. Женщина вышла из хмельника и пошла по деревне рассказывать своим соседям о таком чуде. Те, в свою очередь, придя туда, подивились этому, унесли икону кому-то в дом и тотчас же приступили к постройке часовни на месте явления иконы и свечки; впоследствии же сделали и церковь. Свечка эта сделана вся из чистого белого воска, но ее теперь не засвечивают, а лишь на нее прилепляют маленькие свечки, и она как бы подсвечником служит в этой церкви. Кроме того, в той же церкви есть замечательные своею древностью деревянные подсвечники, холщовые ризы и венцы, как говорил мне священник Верхо-Подюжской Афанасьевской церкви о. Р. Лумбовский.

    Такая же свечка, только несколько потоньше, есть в часовне при дер. Давыдовской (в Хмельниках), эта свечка замечательна еще тем, что, по преданию, она подарена Чудью. Дело было так: часовня никогда не запиралась прежде, как она, впрочем, не запирается и теперь, и кто хочет помолиться Богу, приходит во всякое время дня и ночи беспрепятственно, помолиться и оставить тут, обыкновенно в блюде, денег на свечки. Вот раз и случилось так, что Чуди соблазнились и захотели ограбить эту часовню, для этого забрались они среди ночи туда и начали было убирать деньги и другие ценные предметы, но Бог накинул на них такую слепоту, что как они ни старались найти двери и выйти, никак не могли. Тогда Чуди раскаялись и помолились нашему Богу, оставили все деньги и вещи на прежнем месте, и Бог смилосердился - дал им прежнее зрение, и они вышли из часовни благополучно. В благодарность за это Чуди и подарили эту свечку, которая теперь и стоит у явленной иконы св. Георгия Победоносца. Свечка эта вся расписана разными цветами: желтой, голубой и пунцовой красками, рисунки подобны этому G и S, что по народному называется «курочкам».

      Были в этой часовне холщовые ризы, окрашенные кубовою краскою, с белыми крестиками, но увезены были в местную Хмельницко-Преображенскую церковь (сообщение крестьянина Рудакова).

      В старой Верхо-Подюжской Афанасьевской церкви есть следующие древности:

1) Икона Божьей Матери, изображенной сидящею, сложа руки накрест; перед Ней стоит на столе чаша, а в чаше орудия пытки: гвозди, бичи, трость, рукавица и копье, с подписью названия каждого из сих предметов. Немного поодаль - сосуд с миром жен мироносиц, терновый венец; позади - на башне - стоит петух; на углах, вверху иконы изображены человеческие лица, означающие солнце и луну. Затем, несколько поодаль - крест Господень, на нем надпись[23].

      В тот же киот, рядом с этою иконою вставлена еще другая, тоже древней живописи: «Пр. Иоанн спаситель лестницы»; наверху - Иисус Христос, сидящий в облаках.

2) Другая древняя икона изображает Иисуса Христа, сидящего в короне, по правую сторону Его стоит Богоматерь в венце, по левую - Иоанн Предтеча, стоящий и благословляющий. Надписи над главами Их.

3) Деревянный, неокрашенный крест, самой простой и грубой работы, длиною 1¼ аршина, на котором следующая надпись[24], сделанная смолою: Окстися жертвенник Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа во храме святители Афанасия и Кирилла, патриархов Александрийских, при державе Благочестивейшие и самодержавнейшие Великой Государыни Императрицы нашей Екатерины Алексеевны всея России и при наследнике ея Благоверном Государе цесаревиче Павле Петровиче, по благословению преосвященнейшего Иосафа, Епископа Архангелогородского и Холмогорского в лето от рождества Христова тысяча семьсот шестьдесят пятого года, января седьмого на десять дня, на память премудрого и Богоносчего Антония Великого. Надпись справа: Иис, слева: Хс, в подножии: НИКА.

4) В церковной кладовой (амбаре) есть древние деревянные венцы, сделанные из лубка рябины и оклеенные бумагою, на которой изображены лики святых.

     Сверху крестики на венцах разбиты и утеряны.

     Кроме этих древностей есть еще много других, находящихся в этом амбаре вместе с разным хламом, но всех их не было возможности осмотреть. Были, как рассказывал нам местный псаломщик, прослуживший здесь около 40 лет, и ризы холщовые, но куда-то в последнее время утрачены.

       В деревне Зеленой есть тоже очень древняя явленная икона. Об явлении этой иконы предание говорит следующее. Один крестьянин, идя в лесу, вдруг заметил эту икону, висящею на высокой березе, на самой вершине ее, хотя крестьянин сейчас же полез туда, чтобы взять ее и унести, но икона не давалась в руки, и он на этот раз ушел «простой». Придя домой, крестьянин тот рассказал об этом чуде своим соседям, которые, вместе с ним, назавтра и пошли смотреть и, увидя, немало дивились сему чуду и стали молиться, чтобы икона спустилась с березы или далась бы в руки, обещаясь в то же время построить часовню. После этого нашедший икону крестьянин опять полез на березу и на этот раз икона «далась в руки». Крестьяне тут же прибили на столб эту икону и сделали сверху небольшую крышицу, а впоследствии, когда на то место переселилась теперешняя деревня Зеленая, сделали часовню и, наконец, церковь. Несколько раз икону эту увозил один священник в село Пономаревское, в приходскую церковь, но икона всегда невидимо уходила опять на свое прежнее место, в деревню Зеленую. Когда, бывало, повезет священник эту икону, то все жители деревни на коленях и со слезами на глазах просили его не трогать их святыни, но священник не слушал их, оттого впоследствии жил очень несчастно и весь его род «решился», т. е. вымер.

     В Ширыхановско-Покровской церкви есть древняя икона Покрова Пресвятой Богородицы, которая в народе слывет за чудотворную, а потому ежегодно 1-го октября туда стекается масса народу-богомольцев. Каждый богомолец считает своим долгом, по отслужении молебна в церкви, придти к озеру «Пачко» и бросить в него какую-нибудь монетку, так как и озеро это почему то считается святым, и водою его умываются страдающие глазными болезнями. Икона же эта явилась так: она плыла сверху реки Подюги и в том месте, где теперь находится церковь, остановилась; видевшие это чудо тотчас же приступили к постройке часовни, а затем уже и церкви.

Шустиков А. А. Тавреньга Вельского уезда : этнографический очерк / А. А. Шустиков // Живая старина. – 1895. – Вып. 2. – С. 171-198; Вып. 3-4. – С. 359-375.