Версия сайта для слабовидящих

16.11.2026 08:29
13

Евгения Павловна Кабикова

Евгения Павловна Кабикова

Все мы безотцовщиной были…

Евгения Павловна Кабикова родилась в деревне Раменье Коношского района 26 марта 1942 года. Она ребёнок войны. События военного детства и послевоенные запомнились Евгении Павловне четко и честно. Обладая поистине уникальной памятью, она смогла передать атмосферу из эпохи своего детства. Вот ее рассказ. 

«Война началась 22 июня в 1941 году. А отец Павел привёл маму из деревни Пожарища в свой дом 20 мая 1941 года. Они поженились за месяц до начала войны. Тогда никто еще не знал, какое испытание ждет каждого из нас.

Мама до замужества работала на железной дороге, но оказавшись в деревне, стала, как и все, работать в колхозе. Отец работал в колхозе и был, видимо, кандидатом в члены партии, у него очень много было книг по истории РКПБ. Когда началась война его взяли на курсы по подготовке медицинских кадров. Я позже видела записи в тетради с его обучения. В августе 1941 года его уже взяли на фронт медбратом. Дальше было, наверное, одно или два письма. А ко Дню Октябрьской революции уже писем не стало. Пропал без вести. Мама больше не выходила замуж – всё любила отца и всю жизнь прожила с его матерью, своей свекровью. Похоронила ее в 1964-м. И бабушка, и мама всю жизнь ждали его, но так и не дождались. Был в семье еще младший брат отца – мой дядя Вася. Он со мной водился и наказывал маме, чтобы обязательно берегли Женьку. Его потом тоже взяли на войну, и он погиб в 1944-м году. Воевал в Латвийской ССР, был награжден. После войны Василия нашли следопыты, в те годы было широко развито поисковое движение. У нас дружба завязалась с этими девочками-следопытами. Остались фотографии, на которой пионеры стоят у обелиска, где в братской могиле похоронены наши солдаты в городе Вильяны. В музей боевой славы я отправляла фотографию дяди.

Назвали меня Женей, Евгенией, но с этим связана тоже интересная история. Родилась я в марте, но записали в сельсовете в августе. Мне мама рассказала, что в сельсовет пошел один мужик из нашей деревни, чтобы свою дочку зарегистрировать. Бабушка хотела, чтобы внучку назвали Анфией или Анфисой, а мама, ясное дело, не хотела. Она и наказала тому мужчине, чтобы назвал только не этими старинными именами. Тот долго думать не стал: свою дочку назвал Женей и меня заодно.

Пошла я в школу в д. Раменье, уже после войны, окончила четыре класса. Школа чуть ли не напротив нас была. Мне запомнилось, как нас принимали в пионеры. Господи Боже мой! Я так плакала потом, что вот меня не сразу приняли в пионеры, потому что у меня не было галстука. Потом мама шила уже галстук из какого-то белого материала, его красили. Вот принимали уже на второй раз.

Жили люди после войны все по-разному. У кого большие семьи были, так, конечно, поголоднее было. Я помню, что травы собирали разные. Мы-то, конечно, не так трудно жили – получше. Корова была, овец держали. Бабушка с мамой трудились.

В колхозе надо работать и себе успеть накосить. А тогда ведь это было очень сложно, не то, что сейчас. Не давали участков, косили для себя в лесу. Сначала для колхоза надо было сделать. А себе хоть ночью, хоть когда. Почти украдкой. Небольшой я была, но помню, чтобы прокормить эту корову да овец, надо это сено не в заливных лугах накосить, а где-нибудь в лесу да эту ношу принести и куда-то ещё и спрятать. Потому что ещё ходили по дворам да по сараям сено искали.  У нас дом был двухэтажный – вверху был большой такой сеновал, а внизу хлев. Так вот я даже помню, как прятали сено между хлевом и обшивкой. Вот туда даже толкали. Искореняла власть частную собственность изо всех сил.

Помню, подружки прибегут, а у них лепешки со льном. А мне так хотелось этих лепешек-то. Бабушка говорит, что у нас есть лепешки без травы, но мне почему-то хотелось тех, которые были у девочек. Я с ними тоже ходила за травками. Собирали клевер, дудки, пистики.

Одевались неказисто. У меня был дольничок, дольник. Ткали сами шерстяными такими продольными красивыми разноцветными нитками. Сами пряли, сами вязали. Валенки – это обязательно, это главное.

До четырёх классов вся деревня училась в одном классе. У меня даже фотография есть. И маленькие сидят, и большие. Вся деревня. Все это дети войны.

Запомнилось, что на Новый год я была сорокой-белобокой, в этой сценке участвовало семеро детей. На ёлке были игрушки до того красивые - таких сейчас нет. У нас в Раменье женщина работала секретарём сельсовета, и у неё дочка Люба Филимонова. Люба та одевалась хорошо: у неё было шерстяное коричневое платье.  Не знаю откуда, то ли с Ерцева или еще откуда-то тех красивых елочных игрушек навезли. Ёлка была замечательная. Это был 1949 год.

Помню как-то на Новый-то год конфетки – драже глянцевые такие цветные: розовые, зелёные, синие, ну всяких-всяких цветов. Я была выбрана, видимо, делить конфеты на всех и мне запомнилось, что делила не просто по количеству каждому. Сначала зелёные делю, потом синие, потом розовые. Осталась одна ещё конфетка, и я не знала, куда ее деть. Вот до чего чувство справедливости было острым. Очень долго над этим мучилась, советовалась с учительницей.  Но в итоге не помню, как с той конфетой мы поступили.

В школе я любила, конечно, русский язык, любила писать, читать. Книжек было мало, негде было их взять. Ещё интересная история была. В одной книжке, может, это был букварь нарисованы яблочки. Так они мне нравились, что я вырезала одно яблочко. Потом я не знала, как сдать эту книжку с вырезанным-то яблочком.

Еще помню, что у нас на квартире жило четыре крымца из Крыма, они лес рубили, завербованные, наверное. Бабушка им варила, и они мне привезли и подарили книжку про Мишку-короткий хвост и про Комара Комаровича-длинный нос. Я до школы научилась эту книжку читать. Кстати, я очень любила Некрасова, стихотворение «Однажды в студеную зимнюю пору» читала наизусть.  Потому что писал про крестьянскую жизнь, которую я хорошо знала, и она была мне близка.  Ведь я сама я из этой бедноты.

У нас учительницу звали Анастасия Петровна. В школе у неё комнатка была, она в этой комнатке жила. На фотографии учительница тоже есть.

Мама рассказывала, как праздновали Победу, сама я, конечно, этого не помню. Бабушка моя, надо сказать, не любила Сталина. Виновником в гибели обоих сыновей на той войне считала.

А мама вспоминала, что из д. Перхино шла колонна с флагами, транспарантами. Бригадир отправил пешком молодых девок да баб в Коношу за водкой. А потом собрали столы со всей деревни. У нас в Раменье горка была такая. На вершине все деревенские праздники проходили, тут и плясали – одним словом, топталище. Столы наставили, и вся деревня от мала до велика села за эти столы. Кто чего принес из угощений.  Ревели и смеялись. Как не реветь, если на всю деревню у нас три или четыре мужчины остались: двое без ноги, только один здоровый.  А деревня-то немаленькая до войны была. Все мы безотцовщиной были.

Игрушки в нашем послевоенном детстве были простые. Черепки от посуды, крышечки от бутылок. Из глины сами делали «печки», там пекли «пироги». В Ерцево жили много приезжих из городов. У них одежда была не как у нас, не домотканая Мы называли поселение Карлагом. Они очень бедные были. Меняли в деревнях одежду, вещи на еду. Мы хоть корову и овец держали, но сдавали государству молоко, мясо, шерсть. Мало продуктов себе оставалось от скотины. Кто не ленился, садили много картошки, сеяли ячмень, овес, горох. Так что картошка всегда была. На эту-то картошку и выменяли мне куклу Таню. У нее было глиняное личико, до того красиво разрисованное. А тело, ручки и ножки мягкие. Мне было интересно, что же там внутри. Распорола я ткань, а под нею – опилки.

Были у нас и уличные игры. В лапту играли, в прятки. Ребятня-то деревенская соберется, разделимся на две партии: заключённые и военные. В гороховое поле убежим прятаться – ищите нас. Зимой на санках с горок катались. С улицы-то не уходили. А сугробы какие огромные были. Зимы снежные. Норы рыли от дома к дому.  Летом взрослые все уйдут на сенокос. А ребята как нарядятся в белые рубахи, мукой намажутся, зубы картофельные вставят. И вот у нас по деревне бегают эти «покойники-то» в белом во всём. На доске прыгали. Лежит такой огромный чурак, а через него доска. Прыгнешь на один конец, а второй человек подлетает. На горушке была качель огромная, высокая такая. Ребята постарше как начнут качаться, так переворачиваются через перекладину. И качель как остановится наверху – дух захватывает.  Мы сядем, а они нас подкараулят и сильно раскачивают. Страшно было. Вот эта качель мне запомнилась. И покачаться хочется и боишься, что откуда-нибудь ребята выскочат. Еще была уличная игра закалёна – наподобие лапты. В этой игре такой маленький, но очень тяжелый и плотный, целиком каучуковый мяч. Этим мячом выбивали соперников, так если им между лопаток доставалось – больно было.  

Дети сами себе были предоставлены. Взрослые и ребята постарше на сенокосе. Мужики безногие, только валенки подошьют. Сенокосили женщины, потом уж стали ребята подрастать. А поля-то были со всех четырёх сторон всё ведь было распахано вот этими женщинами на лошадях. Я тоже с плугом ходила. Всю деревенскую работу знаю: пахать, боронить, жать и косить.  

Семилетку я закончила в Ерцево. Мне даже юбку купили из такого плотного крепкого материала, похожего на военную форму, чтобы в школу ходить. Мы, ребята из деревень Матвеевки, Алексеевской, Поповки, одеты были очень плохо по сравнению с детьми военных, которые жили в Ерцеве. Платья шили из белых таких мешков из-под муки. Жила я не в интернате, а на квартире. Маму в учительскую вызывали, потому что я часто опаздывала на уроки.

Я хотела поступать в Каргополь в педучилище, документы подготовила. Но тут произошел несчастный случай с мамой. Попала она под тракторные сани. Сломала ключицу, ногу, без сознания ее увезли в больницу в Ерцеве. Мы как раз школу окончили, бегали в поле цветочки собирали. Возвращаемся оттуда, а у нашего дома вся деревня собралась. Лошадь уже стоит запряжена. В живых мама осталась, выходили.  Бабушка сложила обязанности по дому на меня. Кончилось мое детство. А заодно и попытка поступить в педагогическое. Мама потом вышла из больницы, когда ее выписали, но долго еще поправлялась. А всё равно корову держать надо было. У мамы рука на перевязи. Кое-как с мамой косили траву в том поле. Я кошу, она растапливает там костёрчик. Корову мы не бросили, всё равно держали.

В 1960-м поехали мы с одной девушкой в Коношу устраиваться на работу. Устроились на хлебозавод, потом меня аттестовали тестомесом. И тут открылись как раз курсы продавцов и медсестёр. Был выбор хоть туда, хоть сюда. А я кровь не могу переносить. И пошла учиться на продавца. В вечернюю школу ходила, а затем в кооперативный техникум поступила. Всю жизнь проработала в торговле. В Коношском Райпо, считай, 33 с половиной года отработала.

Семейная жизнь не сложилась. Семь лет прожили и развелись. Первый мальчик у меня умер – ему было десять с половиной месяцев. Только дочь у меня остались и внучка».